Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Галина Николаевна Щербакова "ВАМ И НЕ СНИЛОСЬ..." 3 часть
 
Универсам открывали с оркестром как раз в сентябре и сорвали уроки в школе.
Девятый 'А' ринулся к окну, оставив без внимания призыв учительницы закрыть его.
Юлька и Роман оказались прижатыми к подоконнику плечом к плечу.
- Слушай, - сказал Роман, - я мог тебя раньше где-то видеть? У меня такое ощущение!
- Ты в Останкине не жил?
- Даже не знаю, где это!
- Тогда тебе кажется:
В том, что ей это же казалось, она из женского кокетства решила не признаваться. Еще чего!
Музыка громко звучала, высокое начальство обходило сверкающий никелем образцовый универсам, а в универсаме - показательный, манящий и увлекающий, на горе родителям, отдел детских игрушек.
Таня вошла в класс и в первую минуту его не узнала. Лица, что раньше смутно виднелись будто сквозь пелену покрытия, выпростались и обнаружили себя, какие есть. Надо же! Музыка заиграла! Неожиданная музыка! В неположенный час! Музыка - что как снег на голову. И они сбросили с себя зажатость, запрограммированность на историю или на что там еще и смотрели на Таню обнаженно и доверчиво.
- Радости-то сколько! - сказала она, но ирония получилась какая-то подбитая: потому что надо быть клиническим идиотом, надо быть законченным шкрабом, чтобы не уметь радоваться радости.
'Запомнить бы мне эти их лица', - подумала Таня. И она стала их жадно оглядывать и окунулась в такой поток доверия и сияния, что подумала: сейчас разревусь. И тут встретилась с большими и беспомощными, как у постоянно носящих очки людей, глазами и сообразила: это та, новенькая. Ах, вот это кто! Девочка с фотографии! Она обратила на нее внимание на снимке. Первого сентября чей-то папа их фотографировал и через неделю гордо принес снимки. Что бросилось в глаза? Таня среди учеников как Гулливер среди великанов. 'Ну и ну', - подумала. В ней ведь тоже не полтора метра, а честных метр пятьдесят девять плюс каблуки. И все-таки с виду роста нет. Только одна девочка такая же. Но кто это, сообразить было трудно. Папа мастером фотографии не был, Таня решила, что эта девочка чужая, из другого класса, а к ее ребятам прибилась по принципу каких-то личных связей. А сейчас, после музыки, поняла - сидит эта маленькая. Только она носит очки. Вот они-то и сбили Таню с толку. Посмотрела по списку - Юля. Подумала: так это дочка самых эффектных родителей? Людмилу Сергеевну и ее мужа Таня заметила первого сентября. Они стояли вместе со всеми возле школьного забора, а распорядитель-физкультурник делал в их районе выразительные пробежки - верный признак, что где-то недалеко имелась в наличии красивая женщина. Таня посмотрела: верно, имелась.
В Юльке ни грамма броской материной элегантности и стати. И она не потрясает акселерацией, как остальные девчонки. Обыкновенная девочка на все времена. Только вот волосы прижаты сиюмодным ободком - уменьшенной копией лошадиной дуги. Зря она его надела, ободок. Волосы у нее мягкие, негустые, ободок на них лежит грузно, а тут еще тяжелые, тоже сверхмодные очки - с 'облучком' посередине, даже не заметишь живую девочку за такой амуницией. Но теперь Юлька сняла очки и смотрела так, что Тане захотелось ее от чего-то защищать, маленькую. Она ей улыбнулась, а тут вылез Роман.
- Татьяна Николаевна! - начал он. - Я что-то слегка заучился. В какой части света Останкино?
- Балда! - закричали Роману. - Это не у нас! Это на Млечном Пути.
- Невероятно! - печально сказал Роман. - Уже появились пришельцы.
Таня не знала, какая игра продолжается, заметила только: Юлька надела свои очки с 'облучком' и: стала другой.
- Все! - сказала Таня. - Конец музыке.

На первом в году общешкольном собрании вопрос дисциплины стоял, так сказать, в профилактических целях. На тех собраниях, которые потом, после общего, должны были проходить, по классам, тему определял сам классный руководитель. И Таня решила: это будет разговор о здоровье. Что бы там ни говорила их врач-оптимист, надо на здоровье обратить внимание. Последние трудные классы плюс неуправляемая акселерация, плюс вся наша жизнь с ее стрессами, гиподинамией и шумами - все это надо знать. Ее бывший друг, доктор Михаил Славин, писал работу о признаках ранней ишемии. Он ей рассказывал много жутких историй, а она все их записывала. Записывала тогда и думала: классический отход от заветов мамы. Я записываю его мысли, вместо того чтобы оставить его ночевать. А сейчас мысли пригодились. Она листала тетрадку, там его рукой были нарисованы самые примитивные ('Для таких темных, как ты', - говорил он) чертежики и диаграммы. Она перерисовывала их, ощущая тоскливую пустоту. Как раз состояние для рисования схем.
Родителей на собрание пришло мало. Несколько новых мам озирали Таню внимательно и придирчиво. Родителей Юльки не было. Из 'старых' первой пришла мама Романа. В который раз Таня обратила внимание, как она тяжела для своих лет. Она больше всех взволновалась разговором о здоровье. Все ушли, а она, обмахиваясь тетрадкой, все выспрашивала.
- А у Ромасика очень большие синяки под глазами?.. А не производит он впечатление чем-то больного?..
Таня не судила ее за глупый страх, она понимала его, профессионально обязана была понимать в родителях. И все-таки Вера, как всегда, показалась ей клушей с одной-единственной функцией - вырастить дитя. Не укладывалось в голове, что она инженер, что у нее есть, должны быть, какие-то профессиональные знания, что она вообще может о чем-то думать, кроме сына. Таня нарочно спросила ее о работе, та долго сосредоточивалась, морщила лоб, потом засмеялась и сказала:
- Вы сбили меня с толку. Когда я думаю о муже и сыне, я дурею. Это видно? Видно, видно: Я знаю: Так что о работе? Работаю. Служу. Все у меня хорошо в этом смысле. Почему вы спрашиваете?
Она даже слегка рассердилась на Таню за это нефункциональное любопытство. В конце концов, действительно, какое кому дело до ее служебных качеств? Тем более учительнице, для которой главное, чтобы она была хорошей матерью и хоть каким инженером:
Вера срисовала у Тани из книги упражнения для ликвидации сутулости. Роман, правда, сутулым не был. Но мамы сутулых поспешно убежали - знаем! знаем! - а эта сидела и рисовала. И лицо у нее было девчоночье, юное, одухотворенное, хоть и возникало из тяжелого двухъярусного подбородка.

Октябрь был как никогда.
- Я сто лет не видела таким Ботанический! - восхищалась учительница биологии, особа экспансивно-романтическая. - Что-то особенное. Иллюзия чего-то неземного! Хочется упасть в эту красоту и умереть! Умоляю! Поведите срочно детей!
Все захохотали, а она не могла понять почему.
- Чего вы? Чего вы? - спрашивала она.
- Обнаружили в тебе склонность к массовому убийству. Всей школой упасть и умереть!
- Я же не в том смысле! - стала оправдываться смущенная учительница.
- В том! В том! - смеялась Таня.
- :Ой! - закричала Юлька и сняла 'облучок'. - Это же в Останкине. Там действительно здорово!
- А! - сказал Роман. - Экспедиция на Млечный Путь. Татьяна Николаевна, а какие гарантии возвращения?
- Без гарантий, - ответила Таня. - Операция, полная риска. Можем умереть от красоты.
Умереть от красоты захотели почти все и отправились на другой конец Москвы на следующий же день. Ходили по саду почтительно, артистично всплескивали руками, закатывали глаза, и вдруг Сашка с диким воплем кинулся к фонарному столбу.
- Братцы, - закричал он, - железный! Как это прекрасно!
Все тут же подхватили игру, картинно встали на колени вокруг столба, а Сашка произнес торжественный спич в честь Прометея, Яблочкова, чугунолитейного производства и призвал всех собирать металлолом.
Таня сказала: 'Ах, так: И не надо: Гуляйте!' И они просто гуляли, а потом, когда шли назад, Юлька и Роман отстали. Почему-то тогда Таня подумала: они подходят друг другу, как две половины одной разрезанной картинки. Но она не в первый раз так думала, видя возникающие на ее глазах юные пары, поэтому как подумала, так и забыла. А вспомнила о первом своем впечатлении уже потом, потом:

* * *
- Сколько в тебе кровей? - спросила Юлька.
- Одна единая неделимая русская, - торжественно ответил Роман.
- Ты вряд ли будешь гениальным, - серьезно сказала Юлька. - У меня гораздо больше шансов. У меня тоже преимущественно русская, но слегка разбавленная.
- Водой или сиропом? - спросил Роман.
- Сам дурак, - серьезно продолжала Юлька. - Бабушка у меня из немцев:
- Фи! - не поддавался Роман. - Тоже мне кровь:
- Мой отец - метис:
- Вот это уже мне нравится! - обрадовался Роман. - Метис - это звучит гордо.
- Не в том смысле, - сказала Юлька. - Он наполовину украинец, наполовину поляк. Понял?
- Тогда он мулат, - засокрушался Роман. - Это уже не так гордо. Не быть тебе гениальной. - И заинтересованно спросил: - А негров в вашем роду не было?
- Монголы были, - приняла наконец игру Юлька. - Те, что из ига:
- Слава богу, - обрадовался Роман. - Хоть что-то: Можно, я буду звать тебя просто: Монголка?
Потом удивлялись, почему он кричал в классе: 'Монголка!'
- Что в ней монгольского? - спрашивали ребята.
- Душа, - отвечал загадочно Роман. - Она ведь из ига. Сама сказала.
Судьба подарила им несколько абсолютно безоблачных месяцев. Это навсегда останется тайной, как их дотошные родители именно в этом случае долгое время были слепы и глухи и остались не в курсе. Дело в том, что Людмила Сергеевна ждала ребенка ('Спохватилась после сорока! Но надо! Надо!'), а Вера возилась с Костей, у которого обострились все хворобы, и его попеременно перекладывали из больницы в больницу. ('Знала, есть какая-то Юля. Фамилия мне ничего не сказала, а Ромасик никогда поздно не задерживался. Ведь на это смотришь в первую очередь'.) Они назначали свидания в детском отделе универсама, у бассейна, где вместе с зелеными шарами мячей плавали зеленые крокодилы, киты, черепахи. Они садились на кафельные берега бассейна и пропадали. Люди становились природой, и совершенно не имело значения их человеческое количество. А может, чем больше - было даже лучше. Роман и Юлька только меняли место на своем 'берегу' в зависимости от того, что в универсаме выбрасывали и как выстраивалась очередь. Они сидели с авоськами для хлеба, молока, как с неводами; люди же шуршали, бушевали, как деревья, как море, как ветер. А вот крокодилы были живые и настоящие и звали их Сеня и Веня.
- :А когда ты на меня обратил внимание?
- Когда мы молились фонарному столбу. Все на коленях в шутку, а ты по-настоящему:
- Вот дурачок: Я тоже в шутку.
- Я понимаю. Но вид у тебя был как по-настоящему: И пятки у тебя, такие маленькие-маленькие, торчали вверх.
- Пятки? - Юлька смущенно закрывает глаза ладонью. - Как тебе не стыдно: Они, наверное, были грязные: Мы же по пыли шастали.
- Были, - отвечает Роман. - Мне даже хотелось послюнявить палец и потереть их.
- Ну а потом?
- А потом ты с умным видом болтала глупости о своих кровях. Как я понимаю, намекала мне на скрытую в тебе гениальность. Я тогда представил, как это все в тебе происходит. Бежит в тебе алая-алая, это русская кровь, а в ней фонтанчиками бьют синяя немецкая, светло-зеленая польская, оранжевая монгольская:
- Господи! Да нет во мне монгольской! Ты это сам выдумал:
- Не перебивай старших: От этого многоцветья ты изнутри вся светишься. Ты знаешь, что ты светишься?
- Как это?
- Как салют. Правда, крокодилы? Юлька крутит им головы: мол, неправда.
- Когда мы поженимся, мы заберем их, - говорит Роман.
- А когда это будет? - спрашивает Юлька.
- Очень скоро. Девятый, считай, мы уже кончили. Так? Значит, десятый. Это ерунда. Сразу после экзаменов.
- Но ведь нам не будет еще восемнадцати.
- Тогда мы уедем в Узбекистан, там можно раньше:
- А что мы будем делать с Сеней и Веней?
- Они будут жить в ванной, ждать наших детей:
- Ой!
- Чего ты?
- У мамы стали выпадать зубы. Она говорит, что я у нее забрала два зуба, а вот этот неизвестный товарищ уже четыре. Она страшно переживает. Зубов нет, пятна: Старая стала: Мне ее жалко:
- Тебе ничего не повредит:
- В каком смысле?
- Я представил тебя без зубов и с пятнами: очень хорошенькая старушка.

* * *
Вера выступала на родительском собрании в начале третьей четверти и рассказывала, как в их НИИ сын одного сотрудника - такой приличный мальчик - попал в дурную компанию и совсем отбился от рук. Она была очень этим взволнована и призывала мам и пап к бдительности.
- Был хороший, интеллигентный ребенок, - говорила она, - играл на скрипке, родители - культурнейшие люди: Отец три языка: Дома никаких выпивок: Туризм: До седьмого класса мальчик без троек: И появляется один: Паршивая овца. И все насмарку: Мальчик перестал стричься: Потом эти битлы. Потом приводы:
Татьяна Николаевна слушала эту извечную наивную цепь рассуждений, искала слова, которыми должна будет и успокоить и объяснить, какое и где утрачивается звено между пай-мальчиком со скрипкой и 'паршивой овцой', и вдруг увидела, как замолчала Вера. Именно увидела, потому что еще звучали какие-то слова, еще шевелились Верины губы, а внутри она замолкла, застыла, закаменела: Это бочком, извиняясь за опоздание, входила в класс Людмила Сергеевна. Пополневшая, похорошевшая после недавних родов, она усаживалась на краешек парты, чтоб не измять роскошную трикотажную тройку - юбку, жилет и блузку, - тихо, деликатно щелкнула сумкой, достала платок, и в класс, всегда пахнущий только классом, впорхнул запах духов, непростых и чужеземных. 'Что с ней? - подумала Таня о Вере. - А с ней?' - это уже о Людмиле Сергеевне, чьи тонко выщипанные брови удивленно поползли вверх при виде Веры.
После собрания Людмила Сергеевна сопровождала Таню до учительской.
- Извините, что я опоздала, - говорила она. - Я теперь себе не принадлежу, принадлежу расписанию кормлений. А что, Роман Лавочкин учится в вашем классе?
- Да, - ответила Таня. - А что?
- Странно, - задумчиво сказала Людмила Сергеевна, - странно: Когда-то я знала его отца: И что, хороший мальчик?
- А вам Юля никогда не говорила? - удивилась Таня. - Они ведь дружат:
- Дружат? - На лице Людмилы Сергеевны застыло такое глупое выражение, что оно, несмотря на ухоженность европейскими средствами, стало просто намалеванно-бабьим.
- Они наши Ромео и Джульетта, - ляпнула Таня.
'И если в своей жизни я когда-нибудь говорила пошлости и глупости, и если я совершала когда-то безнравственные поступки, и если я бывала бестактной, так все это чепуха по сравнению с этой моей пошлой, безнравственной и бестактной фразой, - так скажет потом Таня. - Я ляпнула - как будто сыграла свадебный марш на похоронах, я проболталась, как последняя сплетница со скамейки у подъезда, которая всегда в курсе, кто с кем, кто когда, кто зачем'. Но тогда, сразу, она услышала только кислый такой голос Людмилы Сергеевны.
- Это некстати, - тихо сказала она. - На носу десятый: Лавочкиных нам еще не хватало.
- Роман - славный мальчик, - успокаивала ее Таня. - Совершенно порядочный, совершенно чистый:
- О господи! - возмутилась Людмила Сергеевна. - Конечно, чистый! Конечно, порядочный! Кто об этом? - И недобро добавила: - Я знаю эту семью: добропорядочность у них фамильная.
Тогда еще Таня не знала предыстории и такую недобрость отнесла за счет характера этой выхоленной дамы.

* * *
Лавочкины ужинали рано, потому что рано ложился спать Костя. Вера нервно бросала на стол свертки из холодильника, никак не соображая, что ей конкретно сейчас нужно? Когда напрочь все выбросила, поняла - делает не то: гречневая каша у нее сварена и стоит на балконе, а ей надо было зайти после собрания за молоком, но об этом она как раз и забыла. Костя лежал в комнате, читал детектив. Бегая с балкона в кухню, вскрывая тушенку (пусть каша будет с мясом, а не с молоком), Вера растерянно думала о том, что она до сих пор безумно ревнует Костю к этой женщине. Вот время прошло, а как сейчас видит она его прыжок через газон: 'Лю-ю-ся!'
Когда они женились, он ей честно сказал: 'Эта любовь была для меня всем'. Но Вера думала: у каждого что-то было. И у нее тоже был парень в институте, собирались жениться, а как-то вернулись с каникул, посмотрели друг на друга - и привет. Стало ясно, что можно было вообще никогда не встречаться. Раньше Вера свято верила, что все любови, которые не кончаются физической близостью, - дым, химера. То есть, конечно, есть близость без любви, но это разврат, блуд, неприличие. Но если будто бы любишь, но спокойно без этого обходишься - тоже ерунда.
У них с Костей все получилось сразу, и она поняла: Костя - единственный для нее мужчина на земле. И оставалась счастлива даже после его слов. 'Та любовь была для меня всем'. Пройдет. Потому что там ничего не было. А потом он прыгнул через газон и этим прыжком враз порушил такую стройную, такую устойчивую концепцию. Вера тогда испугалась на всю жизнь, на всю жизнь она возненавидела Людмилу Сергеевну, на всю жизнь поселился в ней страх, что Костя может уйти, если его позовут. Просто невероятно, как он от себя не зависит, и стоит только захотеть той женщине:
А теперь они могут видеться. Конечно, Костя на собрания не ходит, это уже утешение, но будет десятый класс, выпускной вечер, и эта явится в каком-нибудь необыкновенном наряде, и Костя, он такой слабый после болезни, может растеряться. 'Лю-ю-ся! Люсенька!'
Пришел Роман с длинной, как невод, авоськой. В ней болтался плавленый сырок за пятнадцать копеек. Этих сырков - полхолодильника. Хобби какое-то у сына - покупать сырки.
- Ну что собрание? - спросил он весело. - Кого клеймили? Про меня что-нибудь говорили? Нет? Прекрасно! А про Юльку? У нее пара по физике, случайная, по глупости, но дурочка так страдает - во-первых, из-за пары как таковой, во-вторых, боится, что из-за этого у Людмилы Сергеевны пропадет молоко: У Юльки теперь есть брат: Юлька из-за него не высыпается: - Роман болтал, выковыривая из тушенки кусочки желе, одновременно он грыз длинный огурец и отщипывал корочки хлеба - в общем, вел себя, как всегда, когда он голоден и когда у него хорошее настроение.
- Юлька - дочь Людмилы Сергеевны? - спросила Вера. А сердце забилось. Она родила? В таком возрасте? Костя ей не нужен? Ах, как хорошо! Хорошо! А у Романа все пройдет, пройдет. Это детство.
- Ma, что с тобой? Ты чего шевелишь губами? - Роману весело, сжевал всю корку круглого черного, догрызает полуметровый огурец:
- Что, лучше Юльки в классе девочек нет? - спросила Вера.
Роман закашлялся так, что у него слезы выступили, и Вера возненавидела в этот момент Юльку так же, как Людмилу Сергеевну.
- Что с тобой, мама? - спросил сын, откашливаясь. - Какая тебя муха укусила? Юлька - самая лучшая девочка на земле.
- Я знать этого не хочу! - закричала Вера. - Десятый класс на носу. Вот о чем надо думать!
- Ты тривиальна, мама, как шлагбаум.
- Почему шлагбаум? - растерялась Вера.
- Ну табуретка: Сама подскажи мне пример тривиальности:
'Надо пойти и посмотреть в словаре, что такое 'тривиальный', - подумала Вера. - Я забыла значение этого слова. А может, не знала?..'
А Людмила Сергеевна по дороге домой успокоилась и не сочла нужным ни о чем разговаривать с Юлькой. Потом она скажет: 'Я вдруг уверовала, что у Юльки, моей дочери, должен быть иммунитет против Лавочкиных'.
Людмила Сергеевна ведь тоже когда-то что-то там испытывала к Косте. Скорее всего благодарность за первую в жизни мужскую преданность, за то, что некто однажды увидал в ней не просто одноклассницу - девушку: Вот и у Юльки тоже. Пройдет. А летом ее надо будет отправить в Мелитополь. Родня обеспеченная, машина, моторка, повозят, покажут: Лето вылечит:

* * *
Эту историю в тот момент больше всего переживала Таня, потому что Юлька 'съехала' по учебе. По математике у нее редкие тройки перемежались более частыми, похожими на вставших на хвост змей двойками.
Таня говорила с ней. Юлька крутила двумя пальцами дужку очков и обещала: 'Исправлю, Татьяна Николаевна, ей-богу, исправлю'.
Как-то к Тане подошла их школьный врач, властно оттянула ей веко и сказала: 'Слушай, Татьяна, у тебя ни к черту гемоглобин. Приди завтра в поликлинику, я возьму у тебя кровь'.
Сейчас Таня лежала дома и вспоминала все это. Гемоглобин у нее оказался на самом деле низким. 'Для того чтобы умереть, много, а чтобы жить, мало, - сказала врач. - Ешь печенку и расслабься. Пусть мир на всех скоростях катится к чертовой матери, ты нынче ездишь только на лошадях. Это уж если совсем нельзя пешком'.
Как-то ночью пришла страшная мысль: ей нельзя болеть потому, что ей некому подать стакан воды. Тут же села в ногах мама и завела старую песню.
':Даже у меня такого не было! У меня была ты:'
- У тебя, Таня, завышенные мерки к жизни, - говорил Миша Славин. - Измени угол в своем циркуле, и все сразу пристроится. Мне неуютно, когда ты хочешь, чтобы я был Чеховым, Да и ты, пардон, тоже ведь не Ольга Леонардовна? А?
- Чего ты из меня делаешь дуру? Никогда я на тебя не смотрела, как на Чехова, - отвечала Таня.
- Ты этого не замечаешь. А я иду к тебе после работы усталый, измученный, мне хочется забыться и заснуть в объятиях любимой, а мне приходится думать: все ли у меня прекрасно? Ничего у меня прекрасного нет после работы! Штаны мятые, рубашка несвежая, на душе погано, а мыслей нет вообще: Собаки съели. Ты меня пожалей, приголубь: Именно такого. Несмотря на штаны, на отсутствие мыслей, на то, что я пришел к тебе с приветом:
- Ты другой уже не бываешь. Вот что страшно: В воскресенье утром у тебя то же самое.
- Правильно, любовь моя. Такова реальность. Работа проедает насквозь. Но я без нее не могу. Как врач, я раз во сто выше Чехова: Но в остальном - избавь меня от этого сравнения. Избавь меня от веры в красоту человечества. Оно больное. Констатирую как доктор. И я его лекарю. От всей души, как говорят, в телевизоре.
'Наверное, это был способ от меня уйти, - думала Таня, - навязать, приторочить мне мысли, которых я никогда не имела. Не сравнивала я его с Чеховым. Не приходила в ужас от его мятых штанов. Но он привязывался, привязывался с этим циркулем, который будто бы у меня закреплен не на том угле, и я однажды поняла: он хочет, чтобы я с этим согласилась. Тогда ведь сразу станет все ясным. Ну, я и согласилась: Он ушел обиженный и освобожденный.
В холодильнике стыла закупленная впрок печенка, морковка стала морщенной и мягкой, гемостимулин был не распечатан, и только Таня решила все это или съесть, или выбросить, как в дверь позвонили долго и нахально. Она открыла и увидела весь свой девятый с цветами (дорогие же ранней весной!) и свертками.
- Вот еще глупость какая! - сказал Сашка. - Болеть вздумали.
- А где Роман и Юля? - спросила Таня.
- А где они? - удивились ребята. - Шли ведь вместе.
- Но это вас не должно расстраивать, Татьяна Николаевна, - сказал Сашка. - С ними случаются такие странности. Временами они исчезают. Вообще. В пространстве.
- Очень смешно, - ответила Алена. - Просто цирк.
- Мы принесли клюкву, - хлопнул себя по лбу Сашка. - Это то или не то?
А Роман с Юлькой так и не появились. Таня, слушая ребят, отметила: Алена столбом стоит возле окна, большая такая, свет закрыла, стоит и двигает туда-сюда два чахлых цветочных горшочка. 'Разобьет', - подумала Таня. И та разбила. Испугалась, стала собирать осколки, землю и в деле успокоилась, больше к окну не подошла, а села рядом, прижалась к Тане плечом и горячо зашептала: 'Хотите, я вам буду готовить? Я умею. У меня рыба хорошо получается, и с майонезом, и с томатом, и со сметаной. А еще я умею делать бигос. Берешь восемьсот граммов свинины:'
Когда ребята ушли, Таня почувствовала, что выздоровела. Количество гемоглобина не имело никакого отношения к этому. Просто пришло ощущение: все. Надо вставать. И она встала, посмотрела, как у нее с колготками, можно ли их подштопать или надо уже выбросить, вымыла голову польским шампунем и накрутила волосы на крупные бигуди. Привычные мелочи возвращали ей силы, и она уже окончательно решила - бюллетень надо закрывать.

* * *
После девятого класса мальчики продолжили занятия в военно-спортивных лагерях. Таня пришла за отпускными, а они собирались во дворе. Все в зеленых топорщащихся костюмах, все подстриженные на основании приказа, все, как один, длинношеие, ушастые. Мальчишки как-то безрадостно поострили по поводу ее отпускной экипировки: мол, давно бы так одеваться молодой женщине, а то учителя и сами не живут, и другим не дают, вот вам доказательство - и они опускали перед Таней бритые выи. 'Хорошо, да? Красиво, да? А сами небось в юбке-макси'. Пошутили, поболтали, так бы она и ушла, если б кто-то не крикнул:
- Ромка! А тебя пришли на войну провожать!
И тут все увидели Юльку. Вид ее вполне соответствовал реплике. Она была черная, осунувшаяся, казалось, что ей холодно, хотя на улице было не менее двадцати пяти. Роман испуганно отвел ее к забору, подальше от глаз.
Приход Юльки взбодрил отъезжающих, и они заболтали.
- Что, граждане, сыграем свадебку?
- Ой, сыграем! Вот тут прямо, во дворе, столы поставим:
- Каре:
- Что?
- Каре:
- Ты что, ворона?
- Каре: Стол - каре.
- Ребята, он чего?
- Ерунда! Предлагаю 'Арагви' или 'Пекин'.
- А мани? Кто будет платить?
- Не мы же! Родители! Сбросятся, скинутся, полезут в черную кассу, наскребут: Такая любовь, мальчики, требует расходов.
- Патентую теорию: Внимание! Патентую теорию: Большая любовь - большие расходы. Средняя - средние, маленькая - маленькие: Здорово? Родители в целях экономии женят нас на обезьянах: Рубрики в газете 'С лица воду не пить:'. Дискуссия - с лица или не с лица?.. Пить или не пить?..
- В 'Неделе' был рассказ, кажется, Моэма, так там черным по белому доказывается - без любви очень даже лучше: Ничего хорошего все равно не ждешь, а значит, и не разочаровываешься: Отсутствие разочарований - залог успеха.
- Как бы это объяснить Роману?
- Поздно, братцы: Он спекся:
- Жалко товарища: Ушел от нас в расцвете.
Они галдели, а сами поглядывали на Романа и Юльку не без зависти, пока физкультурник звонко и молодо не крикнул: 'Становись!' (Звонко и молодо - это в честь Таниной юбки-макси, реакция у него в этих случаях автоматическая.) И тут Таня увидела, как Юлька бросилась Роману на грудь, как обхватила его за шею, как беспомощно тычется ему в зеленую робу. Таня почувствовала - сейчас заревет, и заревела бы, не увидь, что прямо на них мчится по двору Вера. Таня с Сашкой сработали одновременно, уже через секунду конвоируя Веру с двух сторон. Она удивленно посмотрела на Таню, в глазах на мгновение полыхнуло: 'Что за вид!', но она тут же стала озираться, искать сына. Ах, Сашка! Умница Сашка! Он показал всем мальчишкам кулак, а сам стал кричать в сторону школы, хотя Роман и Юлька были в противоположном месте.
- Ромка! К тебе мама пришла! Ромка! Мама пришла, мама:
Вера завороженно смотрела на дверь школы, ждала: вот сейчас распахнется и выйдет Ромасик: Но дверь не распахивалась. Все с интересом ждали, как появится Роман с другой стороны и что он скажет.
- Ромка! Тебя зовут! - тихо шептала Юлька. - Точно! Тебя зовут:
- Значит, не забудь: я возвращаюсь через три недели. Во вторник, в пять вечера, как обычно:
- Ромка! Зовут:
- Да ну их: Запомни: Во вторник: В пять вечера:
- Ром! Я не могу: Просто даже не подозревала, что не смогу. Три недели: С ума сойти: Ты иди, иди: Что они кричат? Мама пришла? Чья мама?
- Наверное, моя: Юлька! Ты только меня не забывай. Слышишь, Юлька, во вторник:
Он шел от Юльки, как во сне: Он подошел к Вере и остановился возле нее, и она, увидев его, сразу поняла, откуда он пришел. Она завертелась, даже привстала на цыпочки:
- Стройте их скорей! - сказала Таня физкультурнику.
- Леди! - ответил он проникновенно. - Я из-за них тяну эту резину. Развели страсти-мордасти: Забираем в рекруты: И маман и девица: Фи! Что за воспитание! - И хорошо поставленным голосом он крикнул: - Последний раз говорю: становись. Провожающих прошу удалиться за забор.
Таня взяла Веру под руку, и они пошли. Она вела ее и чувствовала, что за их спинами прижимается к бетонной ограде Юлька, бедная, почерневшая девочка, которую не надо сейчас видеть никому, а Вере особенно.
Вера четко печатала шаг. Она тоже знала, что Таня уводит ее от Юльки, она уводилась покорно и с достоинством, а Таня не подозревала тогда, что тяжелая Верина голова уже произвела на свет план, что Вера выждет, когда уедут мальчишки, и вернется в школу, чтобы забрать документы Романа. Если все решено - зачем тянуть? Если веришь в идею - ее надо осуществлять. Она толково, убедительно объяснила тогда все директрисе. И напугала ту вконец. Роман не доехал еще до Ярославского вокзала, Юлька не добрела еще домой, а личное дело Романа Лавочкина уже лежало в сумке, прижавшись к капусте и яичкам, а Вера четко печатала шаги, из одной школы в другую, из другой в третью: Выбирала.
Уже ночью, в поезде 'Ривьера', Таня опять вспомнила Юльку и Романа и почему-то разгневалась. Потом она скажет: 'Гнев был неправедный'. Еще бы! Какая там праведность! Думалось: 'Что за непристойность на глазах у всех бросаться на шею? И где? На школьном дворе! Ведь я там была! И учитель физкультуры! И ребята. А им все равно? Ну, знаете: Такого еще не было. Вера как почуяла: Она молодец, она вся настроена на волну сына, она тоже все чувствует'. И Таня, вспомнив Веру, стала успокаиваться. Эта мама на страже. Стража - хорошее, оказывается, слово. Добротное, древнее, мудрое. На него можно рассчитывать. От Веры и стражи мысли перекинулись на Людмилу Сергеевну - вот вам две мамы, два отношения к детям. Да что там говорить: именно у этой выхоленной женщины могла вырасти девочка без понятия о какой-то нравственной сдержанности, девичьей скромности:
Мысли, слабо вздрагивая на стыках, катились, катились в поезде 'Ривьера', пока Таня вдруг не подумала: 'Я что? Маразмирую?' Она вышла среди ночи в коридор, удивляясь, как опустилась до того, что сама с собой сплетничает, копается в этой любви, будто коза в капусте. Что она о них знает, что? И вообще это не ее дело, не ее компетенция. Ее никто не провожал в отпуск, и едет она одна, и никто ее не ждет, и все это немаловажно, но если она позволит взыгрывать в себе личной неустроенности - грош ей цена. Нет ничего противней перенесенного в школу мира старой девы. Татьяна Николаевна безжалостно секла себя и давала клятву: как только почувствую, что брюзжу, так уйду: Куда угодно, кем угодно:
- Закурите?
Ей протягивали пачку сигарет. И она взяла, хоть никогда не курила. Она ухватилась за сигаретку, как за поручень: только бы выйти, выйти из этого состояния гнева на саму себя и на других людей. И вышла: И посмотрела на человека, который стоял рядом. Ничего человек, высокий, сильный, подтянутый, такое впечатление, что он или не ложился, или только что сел, а она в халате, распустеха, нехорошо как-то:
- Не могу спать в поезде, - сказал он. - Поэтому предпочитаю летать. А тут так нескладно получилось, пришлось поездом.
- Что, так всю ночь и простоите? - спросила Таня.
- Лягу, конечно, - ответил он. - Куда я денусь? Но для меня это пренеприятное времяпрепровождение: Мысли лезут, и только дурацкие:
- Вот и мне, - обрадовалась Таня.
Он понимающе кивнул. Так они и стояли, спасаясь от бессонницы короткими затяжками дыма, который Таня не глотала, а осторожно выдыхала на стекло.
- Курить не умеете, - сказал сосед.
- Не умею, - засмеялась Таня, - но это не имеет значения.
'Спасибо человеку, - подумала. - Выбралась из состояния склочности'.

* * *
Письмо в Мелитополь двоюродной сестре было обстоятельным и деловым. У нее, у Людмилы, на руках маленький. Юлька бродит по Москве, как беспризорная кошка. Ей так нужен сейчас кислород и йод. А где он в столице? А ведь впереди десятый класс. Есть и еще одна закавыка: мальчик. Ничего плохого между ними не было, но с глаз долой, из сердца вон! Так, что ли? Вот и лучше - вон: Может, сестра помнит, в школе за ней ухаживал занудливый такой парень, потом он много лет не давал ей покоя, мальчик Юли - его сын. Бывают же подобные совпадения! Людмила просит сестру любыми способами - 'любыми' подчеркнуто - держать Юльку как можно дольше. Каждый месяц они будут высылать семьдесят рублей и, пожалуйста, без слов. Девочка большая, хоть и родственники, а никто никому не обязан. А семьдесят - это те деньги, которые идут на Юльку от ее родного отца. ('Скоро не будут идти, скоро восемнадцать, но ведь тогда расходов не будет, так закон, видимо, считает: Обойдемся, не война'.) Значит, милая, любыми способами держите Юльку: А она, Людмила, с малышом будет на даче. Володя вот-вот должен получить 'Жигуленка'. Уже пришла открытка. Писали они им об этом или нет? Когда снимаешь дачу, без машины - хана. Электрички - это место накапливания онкологических клеток. Москва перенаселена, Москва кишмя кишит, и конца этому не видно. В чем-то они, провинциалы, гораздо их счастливее:

* * *
Ромка сидел 'на берегу' и ждал Юльку. Сеня и Веня плавали рядом. Очередь обтекала его слева направо - в универсаме давали цигейковые шубы. Вчера она шла наоборот - в обувном 'выбросили' импортные войлочные сапожки. А позавчера, во вторник, очереди не было совсем. Он сидел два часа, он рассказал девочкам из отдела игрушек все байки, какие знал: А Юлька не пришла. Если ее не будет и сегодня, он пойдет к ней домой.
Он звонил долго-долго, может, час, может, три, пока из соседней квартиры не вышла распатланная девица с кофемолкой. Она открыла дверь и в упор стала разглядывать Романа.
- Чего ты добиваешься? - спросила она. - Каких результатов?
- Их что, нет? - глупо сказал Роман. - Вот звоню, звоню:
- Очень охота позвать милицию, - задумчиво произнесла девица, - выяснить, что ты за тип: Дебил или жулик?..
- Дебил, - ответил Роман и стал спускаться.
- Они на даче, - кричала вслед девица. - Кислородятся.
- Где? - спросил Роман уже с площадки.
- А я знаю? Не докладывали. А Юлька на юге. В Мариуполе, кажется.
- Фамилию не знаете, у кого она? - Роман уже возвращался назад. - У родни? У знакомых?
- Понятия не имею. Зачем это мне? - Брови девицы вздыбились от удивления.
- Ладно. Спасибо! - сказал Роман. - Мариуполь точно?
- Вроде: - Девица остервенело крутила кофемолку и смотрела вслед Роману. Ничего мальчик, вполне: Любовь, любовь: Ха! Сколько вокруг обожженных ею, казалось бы, сообрази и остерегись, а все равно летят на огонь как сумасшедшие. Девочки и мальчики: Комсомолки и комсомольцы: Рабочие, студенты и колхозники: Дураки и дурочки: Пусть летят: Она больше не полетит:
Девица пила кофе, которым можно было бы напоить дюжину гипертоников, а в ушах ее продолжал звучать долгий призывный звонок в пустую соседнюю квартиру.

* * *
Вера согласилась на Мариуполь сразу. После того как она отдала в школу за четыре трамвайные остановки личное дело Романа, она почти успокоилась. Оставалась малость: сообщить Роману, что его перевели в новую школу. Все были уже подготовлены. Вера не постеснялась даже сходить к бывшему учителю математики и сказать ему: 'Евгений Львович! Я буду на вас ссылаться, что вы Ромасику рекомендуете другую школу. Где уровень выше'. Математик был оскорблен - при чем тут уровень? Какие к нему претензии? 'Господи! Да никаких! - сказала Вера. - Мне надо его забрать из этой школы'. Евгений Львович ничего не понял из Вериных полунамеков ('Девочка? Какая девочка? У них у всех девочки!'), но согласие на версию 'о высшем уровне' дал. 'Она взяла меня измором, - скажет он. - У нее какая-то своя сложная логика, но я вникать не стал'. Вера собиралась подключить к этому и Татьяну Николаевну. Как только та вернется. Она даже слегка гордилась хорошо организованной интригой. Думалось: через много лет она будет рассказывать Роману всю подноготную его перевода. Вот уж посмеются вместе. Очень хорошо это виделось - она рассказывает, а Роман качает головой и говорит: 'Бедненькая ты моя, столько хлопот из-за пустяков'.
Так это хорошо представлялось, что Вера заранее переполнялась умилением. Пусть, пусть знает, как она мудра в своей материнской зоркости, и как ловка, и как сообразительна. Все, все оценит сын потом. Вера воспряла: Она узнает, почувствует из всех девушек ту, единственную, которая: Верьте не верьте, почувствует! И может, даже скажет сыну: 'Ромасик! Не прогляди! Это она!' Вера могла представлять и дальше: внуков, например: Возможные семейные неприятности у Романа, и как она, мать, тактично и внимательно во всем разберется, и поможет, и выручит: И еще дальше: видела правнуков: Видела, как она будет умирать в большой широкой постели против широкого окна. Нет, не умирать - отходить, и все вокруг будут плакать, а в ее душе будут звенеть бубенцы. Она даже сейчас слышала эти бубенцы из будущего, серебряный перезвон, и радостно вздыхала. Все будет хорошо. Ведь ведет же она его по жизни шестнадцать лет. И слава богу! А чего только не было. И воспаление легких три раза, и этот мальчишка, который учил его пакостям, и перелом ноги, и пожар, который Ромка устроил в детском саду. Все было. Но она во всех ситуациях была умней обстоятельств, и все кончалось хорошо. И в этой истории, она убеждена, надо вмешиваться и разрушать. Тут не может быть сомнений ни с какой стороны. Это даже хорошо, что Юлька - дочь Людмилы Сергеевны, что пришла его провожать. Они сами все определили, они сделали задачу предельно ясной, тут даже думать нечего. Вера гордилась собой.
А потом Роман с матерью уехали в Мариуполь, то есть, как выяснилось, в Жданов. Почему Вера так обрадовалась этому варианту? Потому что это не Сочи, не Ялта, не Паланга, это был не теплоход по Волге или Енисею, не вояж по столицам. Жданов - Мариуполь - рабочий город, и, значит, жизнь там дешевле, без снобистского курортного шика, а море там все-таки плескалось: Теплое и мелкое, это тоже было хорошо. К тому же выяснилось, что в Мариуполе можно не только отдыхать, но и поработать. Верин институт имел на металлургическом комбинате дело, и ей дали командировку на две недели. Вера испытывала небывалый подъем. Правда, она еще не сказала Роману о переводе в другую школу, но это успеется. Вот будут они лежать на берегу, прислонясь головами к какой-нибудь перевернутой лодке, и она ему скажет: 'А знаешь, Ромасик:'
Он будет пересыпать песок из одной ладони в другую и ответит ей: 'Где бы, мама, ни учиться, лишь бы не учиться'. Такая у него была шутка.
Они сняли комнатку недалеко от моря, Вера уходила на комбинат, а Роман будто бы купался. ('Не заплывай', 'Не перегревайся', 'Пей кефир, но смотри на число' и так далее:) Роман ходил по городу. Он ни разу не окунулся за все время. Он перешагивал через голых на пляже, боясь раздеться и этим потеряться среди всех. Он боялся, что, несмотря на хорошее зрение, проглядит Юльку в этом царстве плеч, животов, ног, спин, одинаково загорелых, одинаково блестящих на солнце. Знать бы, какой у Юльки купальник! Знать бы вообще, какая она! И он мысленно, без волнения, без чувственности раздевал ее. В этом не было ни грамма секса, решалась научная задача: выделить, вычислить из общей массы одну-единственную - Юльку. Но ее не было. Вечером Роман валился без ног, а Вера сокрушалась, что он совсем не загорает, что он у нее огнеупорный. И она купила ему масло для загара.
В какой-то момент, в третий раз проходя по одной и той же улице, Роман понял, что Юльки здесь нет. Наверное, они разминулись. Он представил, как она сидит 'на берегу' и ждет его, как таскает за носы Сеню и Веню, и понял, что надо уезжать. У мамы осталось три дня командировки, их надо будет как-то пережить. Только тогда он пошел на море, разделся, лег головой к чьей-то перевернутой лодке и сразу сгорел на солнце, потому что огнеупорным не был, а про масло для загара забыл. В последний день, уже купив билеты, к нему пришла на берег Вера. Она смущенно разделась, стыдясь своего белого, рыхлого тела; пряталась за лодку и была так поглощена этим своим смущением, что забыла сказать про новую школу.

* * *
Юлька своим ключом открывала дверь и не могла открыть. Она потрясла дверь, давно зная, что с неживыми предметами надо поступать так же, как с живыми: трясти, шлепать, тогда они подчиняются, слушаются, и действительно, ключ сразу вошел в щель, будто вспомнил забытую дорогу, и дверь открылась. Пока Юлька втаскивала чемодан, рюкзак и сумку, на площадку вышла Зоя, соседка, с которой Людмила Сергеевна не советовала Юльке общаться. Считалось, что определенные университеты ею закончены давно, что Зоя живет по принципу за год - два, что с такими темпами к тридцати выходят в тираж. И негоже с ней девочке:
- Привет! - сказала Зоя. - К тебе тут парень приходил. Ничего из себя. Звонил до посинения, пока я его не прогнала.
- Роман?! - закричала Юлька.
- Не представился, - усмехнулась Зоя. - Не то воспитание.
- Когда он приходил? - Юлька вся дрожала от нетерпения.
- Ну, с неделю: Может, с пять дней: У тебя что с ним? Любовь? Ты, Юлька:
Но та умоляюще сложила руки:
- Зоя, не надо: Ладно? Ну, прошу тебя, не надо:
- Ничего не надо? - приставала Зоя. - Ни совета? Ни пожелания?
- Ничего, - сказала Юлька. - Ничего.
- Живи, - ответила Зоя. - Это - как корь, болеет каждый. Но одно скажу - ты с ним не спи:
Юлька захлопнула дверь. Жгучий стыд покрыл лицо, шею, даже между лопатками загорелся. Господи, какая она ужасная, эта Зоя, все правы, говоря о ней гадости, все: И тут услышала стук в дверь. Метнулась к ключу, но это Зоя, она прямо дышала в замочную скважину.
- Юлька, не сердись, - шептала она, - не сердись. Ты же знаешь, что я дура:
Юлька на цыпочках отошла от двери, чтобы не слышать этого проскальзывающего в квартиру шепота Зои.
- Я ушла, - громко раздалось через несколько минут за дверью. - Но ты помни, что я тебе сказала.
'Как хорошо, что я ничего не слышала! - облегченно подумала Юлька. - Я не буду на нее обижаться. Не буду. Она не виновата, что у нее все плохо. Но ведь и я не виновата, что у меня все хорошо?'
Три дня в пять часов таскала она за нос Сеню и Веню. Потом узнала у мальчишек, что Роман уехал в Мариуполь. Поплакала и собралась на дачу.
Летом они так и не встретились.

* * *
Только в конце августа Вера решилась сказать, что перевела Романа в другую школу. От удивления он раскрыл рот и так и замер.
- Ты что, мать? - спросил он. - Белены объелась?
- Груби, груби, - до слез обиделась Вера. - Мне это надо? Мне? - За то время, что она молчала, она тщательно отрабатывала версию, не имеющую никакого отношения к Юльке. - У них сильный математик и физик, не нашим чета. Там есть физико-математический уклон, хоть школа и считается обычной. А, по сути, уклон есть: Мне это сказал директор. И в твоей школе все правильно поняли. Да, говорят, если хочет в физтех, то лучше другая школа.
- Кто хочет? - спросил Роман.
- Ты, - удивилась Вера. - Разве ты передумал?
- Значит, все-таки я: Значит, надо было у меня спросить, что я об этом думаю.
- Ромасик! - жалобно сказала мать и сложила руки на груди.
Вера сделала это от души, без подвоха, не подозревая, что именно этот материнский жест бьет Романа наотмашь. Никогда ему не бывает так жалко мать, как в эти минуты. Сразу вспоминается почему-то, что мама - так говорят родичи, да и фотографии тоже - до родов была очень стройная, очень гибкая. А как только где-то в ее глубине 'завязался' Роман, вся ее красота стала разрушаться.
'Твоя мать, когда тебя носила, была похожа на надувную игрушку, такая была отечная', - говорила бабушка. Стоило приехать кому-нибудь из ленинградской родни, и эта тема конца не имела. Ни у кого не хватало такта молчать об ушедшей Вериной красоте. Говорили, говорили, говорили:
Когда-то, лет в восемь, Роман после одного такого разговора очень плакал. Вера испугалась, стала расспрашивать, и он ей признался, что, если бы знал, как он ей в жизни навредил, не родился бы. И тогда Вера сложила на груди руки накрест и сказала: пусть бы она стала толще в три раза, пусть бы у нее было пять тромбофлебитов и десять гипертоний, пусть бы у нее были все хворобы мира, - все равно это никакая цена за то, что у нее есть такой сын: Романа отпаивали валерьянкой, так он рыдал после этого, а этот материн жест - руки накрест - остался сигналом, после которого он просто не может, не в состоянии с нею спорить. Пусть другая школа! Пусть! Увидеть бы Юльку, и все будет в порядке, увидеть бы, увидеть бы:
- Я избороздил Мариуполь вдоль и поперек: Я тебя искал:
- Дурачок! Я ведь была в Мелитополе:
- Кошмар! Я убью твою соседку!
- Зою? Ой, не надо! Она и так несчастливая!
- Все равно убью за дачу ложных показаний:
- А я сбежала из Мелитополя. Скука смертная, целый день еда: Человек, оказывается, может съесть неимоверное количество. Просто так. От тоски. От безделья:
- А ты не поправилась: Худющая, как вороненок:
- Я скучала, Ромка. Ночью проснусь и думаю о тебе, думаю: Боялась, вдруг ты меня забудешь:
- Ненормальная! Никогда так не думай, никогда!
- Давай не расставаться, я и не буду думать:
- Знаешь, я ведь буду в другой школе:
Роману показалось, что Юлька умирает. Так она задохнулась и откинула назад голову.
- Юлька! - закричал он.
- Почему? - едва выдохнула Юлька.
- Там уклон, понимаешь, физико-математический уклон. Ты же знаешь, наш математик не тянет:
- Ромка! Дурачок! Это они нарочно нас разделили, нарочно: Как ты этого не понимаешь, глупый!
- Да нет! - сказал Роман. - Нет! Просто уклон.
- Просто мы с тобой:
- Но ведь тогда это глупо, ведь нас-то разделить нельзя: Сама подумай!
- Я подумала, - прошептала Юлька. - Я знаю, что делать!
Татьяна Николаевна все узнала постфактум. У нее состоялся прелестный разговор с Марией Алексеевной, их директором. Умная, современная женщина, исповедующая наипередовые взгляды на школьную форму (устарела!), ратующая за демократичность отношений между учителями и учениками (демократизм есть дитя интеллигентности), невозмутимая, когда речь шла о повторных браках учителей ('Ради бога! Были бы вы счастливы! От счастливых в школе больше проку'), Мария Алексеевна сейчас была маленькой и потерянной в своем кресле.
- Пожалейте меня, деточка! - говорила она. - Я этого боюсь. Ничего другого не боюсь, все могу понять и простить, а от этого холодею:
- Чего вы боитесь, Мария Алексеевна?
- Любовей, милочка! Любовей! Я же не господь бог, я прекрасно понимаю, что это та сфера, в которой я бессильна. Случись у них роман - и плевать они на нас на всех хотели. Они делаются дикими, неуправляемыми, они знать ничего не хотят. Смотришь - и уже эпидемия, пандемия. Все дикие. Все неуправляемые. Возраст? Возраст. Но если есть какая-то возможность сохранять аскетизм - я за это. Любой ценой! Газеты вопят о половом воспитании, фильм 'Ромео и Джульетта' на всех экранах: На мой взгляд - это кошмар. Все в свое время, когда созреют души: А души в школе еще зеленые: Поэтому не напирайте на меня: Пришла Лавочкина и попросила документы по этой причине. Я сказала: 'Ради бога! Понимаю и разделяю:'
- Вы посмотрите на Юлю. На ней же лица нет.
- Мне жалко девочку. Искренне жалко: Ей кажется, что мир рухнул в ее сторону. Но скажите, много ли вы знаете случаев, когда эти школьные страсти вырастали во что-то путное? И вообще вырастали?
- Мария Алексеевна! А вдруг это тот редкий случай?
- Тогда им ничего не страшно: Так ведь?
- Им страшно все, что их разлучает. Мы с вами в их глазах чудовища.
- Я по опыту знаю: учителя, которые в школе казались чудовищами, со временем меняют минус на плюс. Приятные во всех отношениях педагоги, как правило, ничего не стоят: и не остаются в памяти. Но мы не об этом. Милочка! Не мучьте меня больше вопросами на эту тему. Это моя ахиллесова пята. Я прячу и стыжусь ее. Вы молодая и жестокая и не умеете смотреть сразу с двух точек зрения. Но все-таки попробуйте взглянуть на все с моих седин.
- Я не видела и не вижу ничего страшного:
- Ну что ж: Одно могу сказать: кто-то из нас двоих слеп: Кто-то один зряч:
Таня шла домой пешком, через сквер. Осень была желтой, томной, кокетливой и не соответствовала состоянию Таниной души, в которой было сине, фиолетово, черно: Эти цвета как-то естественно сложились в небритое и уставшее лицо доктора Миши Славина.
- Я женюсь, - позвонил он ей недавно. - Скажи мне на это что-нибудь умное.
- Поздравляю, - ответила Таня. - Дай тебе бог:
- Бог! - закричал Миша. - Запомни! Он ничего никому не дает. Он только отбирает. Ты просто нашла гениальную фразу, чтобы убедить меня: у нас бы с тобой все равно ничего не вышло:
Она положила трубку. Телефон трезвонил, и его назойливость обещала какое-то спасение, какой-то выход. Можно было откликнуться. Можно было сказать: 'Приезжай. Бога нет. Я есть: Ты есть: Мы есть:'
Таня не подняла трубку. И сейчас думала: 'Надо было выйти замуж в семнадцать лет, за того мальчика, который катал меня на велосипеде. Он катал и тихонько целовал меня в затылок, думая, что я не чувствую, не замечаю. А я все знала. И мне хотелось умереть на велосипеде - такое это было счастье. А с Мишей все ушло в слова. В термины. В выяснение сути. Сути чего? Когда тебе за тридцать, кто тебя посадит на велосипед? Миша бы сказал: 'Велосипед? Это который на двух тоненьких колесиках? Ну, знаешь, я устал, как грузчик: Мне бы умереть минут на двести: И потом, солнышко, сколько в тебе кэгэ?'
Таня думала: 'Я расскажу это при случае Вере. Будто не о себе. О другой. Расскажу. Надо, чтобы подвернулся случай'.
Потом Татьяна Николаевна скажет: чего я ждала? Какого случая?
 
Памяти Игоря Красавина Записки журналистов Rambler's Top100 3W Kivi-X -  Создай свой сайт и заработай на нем!
Яндекс цитирования