Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Галина Николаевна Щербакова "ВАМ И НЕ СНИЛОСЬ..." 1 часть
 
- Ну и Танечка! - сказал Сашка, когда они с Романом возвращались домой. - Будем изучать любовь.
- Она смешная, - ответил Роман. - Ей кажется: она придумала хитрый ход. А ведь ежу ясно, что она - Иван Сусанин и заманивает нас в дебри, чтобы спасти от секса. Между прочим, это ты ее вынудил своей солдатской прямотой.
- Мы уже не дети, - басом сказал Сашка, - чтобы нас водить за нос.
- Ты все-таки балда, - беззлобно сказал Роман. - При чем тут 'за нос'? Я сказал - в дебри. В чащобу духа. А секс, он где? Он на опушке.
- Ну, знаешь, - ответил Сашка, - если он на опушке, то чего я пойду в дебри? Я что, дурак?
- Не прикидывайся скотом, - сказал Роман. - Поэтому и пойдешь за Танечкой, потому что она Сусанин. Это как пить дать: И еще она девушка обаятельная, за ней приятно идти:
- Смысла не вижу:
- В чем?
- В дебрях.
- Это, солдатик, называется нравственным воспитанием, - засмеялся Роман. - Запомни.
- Как тебе новенькие? - перевел на другую тему Сашка. - По-моему, серость:
- Пусть живут, - великодушно разрешил Роман. - Мне вообще кажется, что сейчас все люди на одно лицо: Знаешь, как заметил? Перестал различать дикторш по телевидению. Все с глазками, все с носиками, все с волосиками, и - никакой разницы: кто есть кто. А потом огляделся - батюшки, все люди не просто братья, а однояйцевые близнецы.
Сашка подозрительно посмотрел на Романа. На него всегда надо так смотреть. Он 'прикольный' парень. Такое заявление об одинаковости человечества вполне может быть задуманной провокацией: вызвать Сашку на разговор, в котором он ни бэ, ни мэ, а Роман всю проблемку обсосал и обдумал до зернышка.
- Есть индивидуальности, - пробурчал Сашка.
- Их все меньше, - сказал Роман. - Очень долго не было ситуации, при которой личность проявляет свой максимум. Война там, голод, оледенения. Все живут одинаково, и все становятся похожими друг на друга:
- Ну ты даешь! - разозлился Сашка. - Все живут одинаково? Где ты это видел? Ты что, дурак? У одних машины, у других - от получки до получки, одни ничем не гнушаются, а другие всю жизнь в трамвае стоят, потому что стесняются сидеть. Одни верующие во что-то до тошноты, другие ни в бога, ни в черта:
Роман скривился.
- Нельзя же понимать все буквально: Во всеобщей одинаковости тоже градация от нуля до ста, к примеру. Все, что ты говоришь, сюда укладывается. Просто, чтобы стать личностью, надо выйти за эту градацию.
- И что сделать?
- В том-то и дело, что, когда ищешь, что сделать, это тоже поиски внутри градации. Что может придумать ординарный человек?
- Ну знаешь, войны я не хочу, - сказал Сашка.
- А я хочу? Но машина даже в экспортном исполнении - тоже пошлость.
- Так полети в космос!
- Мне это неинтересно, - с вызовом сказал Роман. - Понимаешь, меня всерьез гложет:
Сашка пожал плечами. Конечно, он мог сказать, что когда у человека нормальный, непьющий отец и заботливая мать, когда у него никаких проблем с братьями и сестрами, когда рубль в кармане всегда, а иногда и трояк, то, конечно, пристало время подумать об оледенении. Но он этого не сказал, потому что получалось, будто он цитирует собственную мать, у которой было хобби: коллекционировать страшные истории. Мать Сашки работала секретарем в суде, и информация у нее была очень однообразная. Если учесть, что муж ее, отец Сашки, запивал, что сестренка Сашки имела врожденный порок сердца, а бабушка в свои шестьдесят погуливала, как молодая, то прямо можно сказать: проблема рождения индивидуальности в семье остро не стояла. Мать так стремилась, чтоб все у них было, как у всех, как у людей. Вот, оказывается, в чем был гвоздь. А индивидуальность - это с жиру. Это чтоб себя показать: 'Вот у нас проходило дело:'
И Сашка молчал, хотя что-то в словах Романа вызывало его протест. Может, просто умничанье?
- Смотри, - сказал он. - Новенькая. Им наперерез прошла Юлька.
- Я ее где-то видел. - Роман проводил глазами девочку. - И это опять путаница с лицами?
- Ты ее видел сегодня в школе, - ответил Сашка.
- Нет, не в школе, - твердо сказал Роман. - В школе я ее не заметил.

В первый же день, когда они переехали в новый дом, Юлька опустила перпендикуляр с балкона шестнадцатого этажа вниз прямо на оставшийся здесь от других времен и народов куст сирени, потом провела мысленную прямую к школьному подъезду, соединила школьный подъезд с окном и получила ничего себе, симпатичный прямоугольный треугольник. Вот бы съезжать по его гипотенузе! Мгновение - и ты в школе. Но так как пока это было невозможно, приходилось осваивать тот катет, что лежал на земле. Вот почему из школы она шла наперерез Роману и Сашке, пренебрегая проложенным бетонным маршрутом. Она шла насквозь, и сбить с пути ее могла только стихийная преграда в виде стоящего прямо на катете дома, или котлована, или уже совсем глупо возникших гаражей, пахнущих ржавым железом и бензином. Она шла и думала об уроке литературы. 'Будем говорить о любви:' Юлька за свои пятнадцать уже столько прочла о любви, что совсем недавно обнаружила: она с гораздо большим интересом читает фантастику, да и не какую-нибудь, а с сумасшедшинкой. Типа 'Заповедника Гоблинов' или 'Космического госпиталя', в общем, ту, в которой совсем или почти совсем нет примет нашего, человеческого времени. Отличный роман 'Конец вечности' абсолютно испорчен любовью. Нет, Юлька не ханжа и не лицемерка, она лично знает - и не из книг, а из жизни, - что от любви можно помолодеть на десять лет и постареть на двадцать. Что в наше время для любящих столько же преград, как и раньше. Анна Каренина, Наташа Ростова, Лиза Калитина, мадам Бовари, мадам Реналь и Юлькина мама Людмила Сергеевна вполне могут стоять в одном ряду. И то, что мама, слава богу, при том жива и здорова, заслуга не времени, а маминого характера. В ней на троих мужества, стойкости и оптимизма. Ну, посудите сами:
:Людмила Сергеевна выходила замуж за молодого - ей тридцать, ему двадцать. Бабушка Эрна, обрусевшая немка, лежала в предынфарктном состоянии. Заброшенная Юлька вела сказочную для пятилетнего ребенка жизнь - рылась в раскрытых ящиках комода, рядилась в материны побрякушки, подкрашивала брови и губы - никто ни слова, ее не видели. Шоколад валялся во всех углах, громадные запыленные плитищи, раз-два надкусанные. На тиражированные игрушки - собак, кукол, мишек - не смотрелось. Говоря научным языком, в Юлькиной жизни были инфляция и девальвация, но в целом - лучше не бывает, хотя лежащая на высоких подушках бабушка Эрна твердила ей с утра до вечера, какой она несчастный ребенок. Может, с тех пор в Юлькиных глазах навсегда застыло удивление пополам с насмешкой, рожденное от первого столкновения оценочного слова и реальной ситуации.
Период изобилия Юлькиной жизни кончился переездом на новую квартиру вместе с дядей Володей. В памяти цементно застыли красиво поднятые мамины руки и скороговоркой повторяемое: 'От всех подальше: Как можно дальше: На край света:'
Край света выглядел соблазнительно. Пятиэтажный дом среди маленьких зеленых двориков. Куры у подъезда, петух с осанкой бабушки Эрны, колонка у дома - пей, залейся, брызгайся прямо из крана, - собаки, кошки, бродящие естественно, без поводков и пригляду. Судя по всему этому, период изобилия Юлькиной жизни сразу перерастал в симпатичное приближение к природе.
Бабушка Эрна именно тогда сразу превратилась в старуху Эрну, Юлька слышала, как говорили женщины на лавочке у подъезда: 'Какая величественная старуха'. А мама, наоборот, преобразилась в девочку в коротенькой юбочке, дырчатой блузке, и те же женщины удивленно спрашивали: 'У вас такая большая дочь?' Юлька была осведомленным человеком. Она знала, что мама ее родила в двадцать пять лет, уже получив высшее образование. Но предметы Юлькиной пятилетней гордости менялись не по дням, а по часам. Теперь мама всем говорила, что да, конечно, дочь у нее большая, но она рано, слишком рано вышла замуж и сразу родила, прямо, можно сказать, в детстве. Потом все хорошо познакомились, и уже никто ни о чем не спрашивал. Старуха Эрна скрепя сердце наносила визиты, мама молодела и молодела, дядя Володя отпустил усы и бороду для солидности, и все шло прекрасно: И идет так же до сих пор. Маме сорок один, ей не дают больше двадцати пяти, обалдеть можно от той зарядки, что она делает каждое утро. Юлька ни разу не видела ободранного лака на материных ногтях. Она всегда, как на свидании, а это, на взгляд Юльки, труднее, чем в отчаянии бухнуться на рельсы. Ведь мама - работающая женщина, и полы Юлька всего два года как моет: А то все она: мама. Вот что такое любовь: Конечно, их 'русичка' говорила это все красиво (актриса бывшая, что ли?), но опять-таки - что может знать о любви старая дева? Хотя, с другой стороны, Юлька знает, эта категория человечества претерпела существенные изменения в наше время. У мамы есть незамужняя подруга, мама ни за что не оставит дядю Володю с ней в комнате. Юлька чувствует: боится. Боится за дядю Володю, которого эта подруга может совратить. Их Танечка с виду не такая. Но тем хуже: Тем меньше, значит, она знает об изучаемом предмете:
:Катет уперся в каменные ступени. Пришла! В общем, конечно, выигрыш во времени незначительный плюс ободранные на пересеченной местности ноги, все вместе доказывает, что гипотенуза как дорога была бы лучше. Но: Между прочим, один из двух парней, которые встретились, ей почему-то знаком. Она его где-то видела:
Юлька поднялась на шестнадцатый этаж и еще раз обозрела окрестность. Красота! А она, дура, ревела, когда переезжали. Здесь же необыкновенно! По девственно-зеленому ковру двора гуляла абсолютно золотая колли со щенятами. Тяжелая кирпичная кладка школы - ее так хорошо видно отсюда - тоже отлично сочетается с зеленым. А в том, что жилые дома, колеблясь в вышине, все-таки тянутся вверх, а школа устойчиво, на века, распласталась внизу на земле, была даже некая символичность. И если период изобилия Юлькиной жизни был десять лет тому назад заменен периодом близости к природе, то на смену ему пришел образ жизни, который мама восторженно определила: 'Как в раю!' - а дядя Володя оценил по-мужски невыразительно: 'Жить можно'.
Но где же она видела того худого и длинного мальчика?

А Таня не находила себе места. Она считала, что завалила урок в девятом. Конечно, ничего не стоило завтра же вырулить на наезженную колею, но именно то, что этого так хотелось, останавливало. Нельзя поддаваться панике. Так не бывает, чтобы вчера истина виделась в одном, а завтра в другом. Мама в таких случаях говорила: 'Закажи очки. У тебя что-то со зрением'.
- Надо исходить из того, - сказала Таня громко, на всю квартиру, - что я единственный предметник, который касается души. Если не я, то кто же?
'Брось! Брось! Брось! - сказала мама. - Только не ты!'
- Лучшие педагоги не имели детей, - парировала Таня. - Это им помогало, а не мешало. Не было своего узкого, личностного опыта, который может путать карты. Нужен взгляд широкий, освобожденный от родительского эгоизма.
'Дура! - сказала мама. - Зачем я тебе оставила двухкомнатную квартиру?'
А тут как раз позвонила Элла. Она просто захлебывалась от счастья. Режиссера в Москву не взяли. Посмотрел 'Вестсайдскую' человек, который ставит последнюю печать, и ему не понравилось.
- 'Своих пижонов не знаем куда девать!' - так он сказал, - тараторила Элла. Но радость была от другого.
Режиссер был сегодня у нее (восторг!), у Эллы, сказал, что истинная дружба проверяется именно такими случаями. Так что они возвращаются вместе, будут ставить арбузовскую 'Таню', совсем не так, как раньше. Она будет Таней. Но какой! Никакой любви! Просто ленивая девка уцепилась за перспективного инженера, а когда жизнь заставит ее самою зарабатывать на хлеб, она поймет, что без мужика на свете прожить можно. Даже лучше:
- Чушь! - сказала Таня. - Где вы такое увидели?
- В пьесе! В пьесе! - кричала Элла. - Все бабы нынче - мужики. И только тогда им на свете хорошо, покойно и уверенно, когда они мужики на сто процентов! Вот! Это будет бомба!
- На чем ты будешь раскачиваться? - спросила Таня.
- Ни на чем! Играть станут цвета. Твоя тезка вначале будет вся розовая, как поросеночек. Она будет нести собой розовую женскую беспомощность.
- А потом какого она будет цвета?
- Как вся наша жизнь, лапочка! Стальная! Понимаешь? С металлинкой! Которая в конце засеребрится.
'В чем она была права? - думала потом Таня. - Пьесу они изуродуют, это точно, но какое-то в этом есть зерно: в этом уродовании. Какое? Ах, вот в чем! Чистая, отдаленная от жизни любовь в наше время не выживает?
Только у любви, как у бабочки-поденки, век короткий. Ей нужны примеси: В виде лесоповала?'
Потом Таня скажет: 'Этот идиот режиссер заставил меня следовать задуманному плану. Что мне стоило на следующем же уроке все переиграть?'

Ни Роман, ни Юлька так и не вспомнили, где они видели друг друга. А встреча была и, оставшись для них бесследной и незапомнившейся, в их семьях, для их родителей стала чем-то вроде взрыва в котельной, который внешних разрушений вроде бы и не принес, но внутренние конструкции слегка покорежил.
Дело было вот в чем:
Мама Юльки когда-то давно, еще в школе, дружила с папой Романа. Но мало ли кто с кем дружил в школе - раздружились. Возник красивый мужчина, летчик, и увел маму Люсю от юного школьного воздыхателя. Тривиальнейшая история, разговора не стоит, если бы: Если бы папа Романа с последовательностью и ритмом биологических часов не возникал у ног Юлькиной мамы с переходящей всякие приличия тоской во взоре. Уже Юлька родилась, уже у него самого сын был, а все равно - придет, сопит и вздыхает. И случилось вот что: Людмила Сергеевна его возненавидела.
- Я сама себе казалась противной оттого, что когда-то с ним целовалась, - делилась она с подругами. - Он первый, с кем я целовалась: И мне так горько, что своими приходами он напрочь испортил все приятные воспоминания. Теперь вспоминается противное. Что руки у него были всегда влажные, что, когда мы целовались, получался свист.
Людмила Сергеевна даже маму свою видеть в эти дни не хотела, потому что та Костю - так звали отца Романа обожала. Юлиного отца - летчика - она не восприняла, дядю Володю тоже, а Костя - это был ее идеал. Он соответствовал ее каким-то глубоко запрятанным, но живучим представлениям о пресловутой немецкой добропорядочности. Это было совсем смешно, если учесть, что родом Костя из курской деревни. Ничего себе ариец!
А потом раскинутая во все стороны Москва их разъединила. И уже много лет не возникал на пороге тоскующий и преданный Костя со своим занудливым: 'Ты только скажи:'
Когда Юлькины родители получили трехкомнатную квартиру в белой башне на зеленой траве, перво-наперво надо было отдать в химчистку шторы, пледы, покрывала, не вносить же в новенькую, с иголочки, квартиру старую пыль. Людмила Сергеевна навертела два тюка и, взяв Юльку в помощницы, отправилась в химчистку. Только они вышли на бетонную дорожку, положив тюки на голову - так женщина выглядит красивее, - как раздался совершенно истошный вопль: 'Лю-ю-ся! Люсенька!' - и некий мужчина в три прыжка преодолел разделяющий две бетонные дорожки газон. Юлька с тюком на голове продолжала идти гордо и прямо, но боковым зрением она отметила, что на другой дорожке остались стоять очень толстая тетенька, килограммов на сто, и высокий мальчик. Она не знала, что там было за ее спиной, не видела, как рвал с маминой головы тюк этот мужчина, как мама не давала ему это делать: Мама догнала Юльку через пять минут, лицо у нее было красное и злое, и она сказала: 'Лучше на край света, чем жить с ним рядом'.
Она даже съездила на Банный посмотреть, какие могут быть варианты. И первый раз за всю их жизнь они с Володей из-за этого здорово поскандалили. Юлька даже испугалась, тем более что причину выяснить так и не смогла, но одну фразу дяди Володи запомнила: 'Этот дохляк будет у меня лететь с шестнадцатого этажа красиво, как бабочка:' Юлька спросила: 'Какой дохляк?' И мама исчерпывающе ответила: 'Отстань хоть ты!'

Поскольку в этой истории две стороны, то важно знать, как на эту встречу прореагировала вторая - вот та самая стокилограммовая тетенька, что осталась брошенной на дорожке.
Вера Георгиевна - мама Романа и жена Кости - ночь не спала. Все видела перед собой ошеломившую ее картину: Костик, две недели до того пролежавший с радикулитом, в три метровых шага перемахивает через газон, а на асфальте, сцепив зубы от презрения, стоит Людмила. Вот это презрение не давало покоя и сна. Чего уж она так? У нее, у Веры, тоже был в школе поклонник. Сейчас он заслуженный артист, снимается в кино. Когда они встречаются, то, не стесняясь, целуются, даже если его жена рядом. И ей это не противно, наоборот, приятно, как он хорошо к ней до сих пор относится. И дело не в том, что ей льстит: он, мол, артист. Он не из тех, чьи открытки продают, он всегда играет крестьян-безлошадников, у него и в жизни лицо голодное, вытянутое и унылое. Но теперь он носит дымчатые очки. В них его безлошадность не так видна. Костик по сравнению с ним - красавец. Это объективно, не потому что муж. А та, Людмила, смотрела на него так, будто через газон к ней прыгал какой-нибудь Квазимодо. 'Лю-ю-ся! Люсенька!' Орал как. Голос откуда-то не из горла, а из кишок - сдавленный, чужой. Вера с тоской представила, как они замерли на бетонных дорожках - она и Людмила. У Романа глаза стали как блюдца. Папа ведь дома, держась за стеночку, ходил.
- Ну и прыжок! - сказал он восхищенно. - Как Брумель!
А 'Брумель' стоял там, на той полоске, жалкий, небритый, и Людмила так брезгливо его обошла, с этим узлом на голове, будто боялась задеть. Уходя, кивнула ей, тоже свысока, и такое обилие презрения, пренебрежения, которое обрушилось на Веру в один миг, вдруг оказалось ей не под силу. Она, двужильная женщина, на плечах которой было все - и нездоровый муж, и хлипкий сын, и ремонт в квартире (пять лет уже прожили), и стеллажи на заказ, и все, все, все: И тут она вдруг осела, обмякла от одной этой минутной встречи. Что она, про Людмилу не знала раньше? Знала. Все ее фотографии в альбоме сохранены, со всеми надписями 'любимому', 'моему хорошему' и так далее. Знала, все знала, что было. Не знала, предположить не могла, что у Кости все и есть. И вот теперь они соседи? Всего три газона Костику перепрыгнуть. Разве трудно умеючи?
И Вера тоже пошла на Банный, на 'квартирную барахолку', выяснить возможности обмена. Выяснила: туда надо ходить месяцами, а еще лучше годами. Может, что и выходишь:
А потом все как-то в бессонницу пересмотрелось. Школа для Ромки рядом, на работу добираться удобно, а тут еще прямо между домом их и Людмилы достраивают громадный универсам, он разделит их дома как пропастью. А тут еще Костика с радикулитом положили на обследование в ЦИТО. Шло время, и ни разу больше Людмила на пути не встречалась.
Правда, цепко держалось в памяти, как она тогда прошла, но время услужливо подсунуло другое объяснение: значит, он ей не нужен. Так это же хорошо! Раз прыгнул и увидел: не нужен. Разве она, Людмила, будет с ним, хворым, так возиться? Вера знала, сколько времени требует и Людмилина прическа, и такие ногти, и сколько стоит такой вид в целом, переводи хоть на деньги, хоть на время. Многого стоит. Ей, Вере, не по карману. Поэтому найти любителя поменяться с ней местами будет трудно. Один раз прыгнул: и съел: Отлеживается в ЦИТО.
Вера не подозревала, что Костя звонил Людмиле по телефону. Сложным путем выяснил он домашний номер, так как не знал, какую она сейчас носит фамилию. У Эрны спрашивать не стал, позвонил Людмиле на работу и там у кадровиков не своим голосом осведомился. Людмила ответила предельно сухо, а он сразу жалко представился: 'Я из больницы'. Но в другой раз трубку взял мужчина и лениво так спросил: 'Слушайте, какого черта?' Костя медленно надавил на рычаг и медленно пошел, пытаясь самому себе убедительно ответить на этот предельно простой вопрос: действительно, какого? Скоро двадцать лет минет, как они прятались в подъездах. Чего только не было после: и этот сумасшедший летчик, который привозил ей коробки конфет из всех городов Советского Союза. И их скоропалительная свадьба. И какая она была тощая и измученная, когда ждала мужа из полетов. И как она его выгнала, имея пятимесячную дочь, когда узнала о многочисленных перелетных романах. И у него, у Кости, тогда был пятимесячный сын, но он побежал к ней, потому что вдруг отчаянно на что-то понадеялся. Целую неделю он надеялся, одновременно аккуратно выполняя все отцовские и мужние обязанности: ходил в молочную кухню, искал Вере необходимый для кормления лифчик с пуговицами впереди, носил в мастерскую обувь и покупал детский манеж. Он потому так это хорошо запомнил, что жил какой-то нелепой противоестественной надеждой на то, что Людмила его примет, что он ей будет все-таки нужен. А тут еще эта проклятая Эрна с ее подбадривающими пожатиями и подмигиваниями: мол, все о'кэй - или как там у них по-немецки? А все было прескверно. Однажды Людмила закричала противным, визгливым голосом, что он ей надоел до смерти, что она его видеть не может, запаха его не выносит и так далее: А потом этот прыжок через газон, и сжатые губы Людмилы, и его голос, откуда-то из желудка: 'Лю-ю-ся! Люсенька!' И тут вдруг - идя, вернее, даже пятясь от телефона - он понял, что на вопрос 'какого черта?' ответа нет. Потому что 'люблю' никакой не ответ, если тебя не просто не любят, а терпеть не могут. Приставать в таком случае действительно нехорошо, если есть или совесть, или гордость. Косте стало стыдно, мучительно закололо, заныло во всех суставах, захотелось жалости и внимания. И сразу вспомнилась Вера, как шерстяным платком она перевязывает ему поясницу, как гладит по платку утюгом. Костя даже застонал от переполнившего его чувства раскаяния и решил больше никогда не звонить Людмиле.
 
Памяти Игоря Красавина Записки журналистов Rambler's Top100 3W Kivi-X -  Создай свой сайт и заработай на нем!
Яндекс цитирования