Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
МИТИН ЖУРНАЛ
 
БОЖИЙ ПОВАР

Жил на свете повар. Замечательный он был человек. Был он почти лыс, с толстым носом, большими волосатыми руками, и даже косил слегка, что иного повара даже красит. Знал он множество рецептов и множество блюд, потому что был стар и объехал полмира.

Так вот служит он в приличном месте. И хозяин им доволен. Потому что никто и не слыхивал таких чудесных названий блюд, которыми потчевал посетителей наш повар. Как-то заходят в заведение две приличные дамы и заказывают суп Назир Штидир ибн Тухган аль Магриб etc, etc. Приносят суп. Дамы пробуют. "Фу, - говорит одна, - он же чудовищно пересолен". "Да, кошмар", - вторит другая. Зовут хозяина, затем повара. Повар в ответ: "Но, простите, достопочтенные дамы, все это совершенно верно, все что Вы тут сказали, но ведь так это и должно быть. Ведь я сочинил этот рецепт Вахрибскому султану в бог весть каком году по арабскому календарю в честь небывало удачной ловли золотой форели. Она была сварена в той же воде, в которой поймана и, естественно, названа в честь султана. Весьма сожалею, очаровательные дамы, но это блюдо не может быть не соленым, но теперь всегда будет соленым". Дамы переглянулись, странно взглянули на повара и попросили счет. Хозяин тоже тоскливо глянул на повара.

В другой раз приехал в город очень важный человек и решил отобедать в столь славном своей кухней заведении. Попросил обед и знатно покушал, и вдруг кричит: "Ах, Господи, что это, ай-ай, кто это сделал или я ослеп и оглох". Собрались люди. Хозяин спрашивает: "Что не так?" "Как что не так, ведь я заказал Мухаммед Люба аб Бюль-Бы, мою любимую сласть, а мне принесли горсть теста, щепотку сахара. Кто так скуп и неумел, что не может приготовить этого нежнейшего блюда?" "О, мой господин, - вступил повар, - забери скорей свои слова назад, ибо вилит Бог, тебе может быть за них очень стыдно. Ибо этот рецепт я получил от Хусейна ибн Магриба Харуна аль Мусаида etc, etc, гостя у него проездом по делам продажи специй и рабов. Сей знатный царедворец был столь любезен, что позволил мне взять с собой несколько ломтиков этого изучительного угощения, что я и сделал. К моему великому огорчению, господа, я не могу продемонстрировать ни толики этого блюда, ибо с тех пор минуло уже семнадцать лет, и оно все искрошилось. Но смею Вас уверить, что я воссоздал его совершенно точно". "Я отдаю дань Вашему красноречию, дорогой повар, - вступил важный человек, - но позвольте мне Вас дополнить. Действительно, это кушанье известно только в дворцовых покоях великого и пресветлого Хусейна etc, etc персидского шейха. Оно готовится один раз в году и называется в честь нашего Бога Мухамеда - Кудри Мухамеда. Что Вы забыли сказать". "Виноват, - проговорил повар. - Вы совершенно правы". "ТАк вот, - продолжил гость, - я был недавно у шейха как раз на этот праздник и был удостоен чести готведать это кушанье и, смею Вас заверить, ни вид его, ни вкус, ни аромат ничуть не напоминают то, что отведал сейчас". "Но за семнадцать лет рецепт же мог измениться", - пробовал спастись повар. "Где угодно, только не на кухне персидского шейха". Важный человек бросил деньги и удалился. Все разошлись. Хозяин очень нехорошо посмотрел на повара, звякнул монетой и ушел. Повар тоже исчез как ни в чем не бывало.

В другой раз пришел простой человек, совершенно обычный. В шляпе. Заказал одно блюдо. Одно простое блюдо. Дыр Башмак. Съел его, хотел идти. И тут как назло хозяину захотелось узнать, как вот ему, этому простому человеку в шляпе, понравилось его блюдо Дыр Башмак. Человек в шляпе обернулся, цыкнул зубом и сказал: "Ничего особенного, просто мясо, да еще и холодное". Хозяин был разозлен. Немедленно призвал повара и завопил: "Вы слышите, что говорит этот человек - он говорит, что это просто мясо, да к тому же еще и холодное". "Да, - прервал его повар, - но ведь так оно и должно быть. Ведь это же Дыр Башмак". "Уж это как Вам будет угодно, но в любом случае Вы не повар", - проговорил человек в шляпе. "Как не повар. Я повар". "Какой же Вы повар, у Вас даже колпака нет". "Сегодня очень тепло. Я решил его не надевать". "Вот видите. Ну да это все равно. Вы просто не повар". "Нет, я повар". "Нет Вы не повар". "Нет я повар". "Вы спорщик". "Да, я спорщик и повар". "Спорщик, но не повар. Больше спорить не будем. Извините, я спешу". И человек в шляпе удалился. "Увы, - вздохнул хозяин, - я вынужден рассчитать Вас. Я больше не могу рисковать. Репутация заведения". И еще что-то долго говорил, но повар не слышал его. Он все понял, взял деньги и ушел.

Стал он печь лепешки и этим зарабатывать. Как-то сидит он при дороге и подходит к нему странник. Просит лепешку. Повар дает ему лепешку и спрашивает, кто он. "Я странник", - отвечает тот. "А я повар. Возьми меня к себе в службу. Я буду готовить очень вкусно и за всю жизнь ты не съешь ни одного блюда дважды". "Спасибо тебе, но нет у меня денег, чтобы иметь повара. Лучше дай мне еще одну лепешку". "Бери, но тогда выслушай мою историю и рассуди, справедливо ли то, что случилось со мною". И он поведал ему свою историю, а в конце добавил: "Они же не понимают, что есть повара по профессии и повара от Бога. Вот я повар божий. Мне не нужны никакие рецепты, я могу создавать их тысячами. Я знаю их все. И знаю больше, чем загадки всякой кухни". И он стал рассказывать о своем искусстве. Рассказывал он долго и вдохновенно. Когда он закончил, странник покачал головой и сказал: "Видно, ты действительно божий повар, раз у тебя лаже лепешки подгорелые". Бросил монету и ушел.

Так и странствовал бедный повар, пока не умер. И никто не сказал про него, какой он был повар, потому что никто не знал, что он был повар. И никто не сказал про него, что он был божий повар, потому что никто не знал, что это такое - божий повар.

КАРЛИК СОН

Жил-был на свете мальчик. Не то Луконин, не то Воронцов-Дашков, не то Хмуров, не то Петя. Как-то его звали. Хороший был мальчик. В школу ходил, маме помогал. Все были им довольны. И вот что-то с ним случилось. Поди пойми что. Не то, чтобы лениться стал или хуже учиться. или безобразничать, - нет, а вот только стала находить на него меланхолия. И вот, как найдет на него такое, так он не резвится, не играет, а сидит тихонько в уголочке очень задумчивый. И думает про себя так. Господи! Как же мне все это надоело и скучно мне все. И санки, и жмурки, и кубарики. Неужели так вся жизнь человеческая устроена изо дня в день одно и то же. Одно и то же. Скучно. Мама или приятели заметят, что Петя печальный сидит, зовут его к себе, а он отнекивается только и еще пуще грустит. Куда зовете вы меня, глупые дети - думает он - в глупые игры играть. Володя засалит Сашу, Саша Катю, Катя Феденьку, Феденька Володю, и все сначала. Или жмурки. Жмуриться еще того глупее. А маме помогать тоже неинтересно. Ведь она эти занятия мне придумывает, чтобы я без дела не сидел. Вот и выходит: все неинтересно и бессмысленно. Я бы хотел быть полководцем или первооткрывателем. Покорять новые страны, сражаться с кровожадными туземцами, чтобы каждый день были приключения и опасности. Но разве это может быть в наше время, когда все уже открыто и завоевано. Это только Ваня может предлагать убежать в Америку к индейцам. Ну, Ваня, он уже умственно отсталый. Он убежден, что индейцы до сих пор воюют с бледнолицыми, живут в вигвамах и курят трубку мира. Дурачок, даже с компасом обращаться не умеет. Нет. Все это ужасно скучно. - И с каждым днем он все мрачнее на всех смотрит и ни с кем не разговаривает. Так бы и шло все, не знаю до каких пор. так бы и дошел он до бог весть каких люкс идей. Но случилось вот что. Как-то к ночи лежит Петя в своей кровати и не спится ему. Ворочается он с боку на бок и фантазирует, как было бы хорошо, если бы родился он не тем, кем родился, а сыном Цезаря или китайским императором, или, на худой конец, ниндзя. Ходил бы по потолку, пролезал сквозь замочную скважину или становился бы невидимым. Как вдруг в дальнем углу детской он хаметил едва приметное шевеление. Никогда не бывало в их доме никаких ни мышей, поэтому Петя никак не мог предположить, что это там такое. Только он решил, что это ему показалось, как из углы вышел маленький человек в черном сюртуке старинного покроя, в черной шляпе с широкими полями, в черных панталонах и черных башмаках. Словом, во всем черном (кроме чулок). Сразу бросилось в глаза, что человек очень странный. Очень маленький, ростом ниже Пети. Со сморщенным старческим личиком, в чертах которого угадывалось что-то детское, отчего оно казалось странным и страшным. С длинными белыми волосами, спадающими на плечи и длинными прозрачными ногтями на сморщенных маленьких пальчиках. Человек не дал себя долго разглядывать и скоро заговорил. - Я вижу, что Вы не слишком перепугались. Это очень кстати. - Петя действительно не успел еще напугаться. - Молодой человек, я не Оле Лукойе и не собираюсь рассказывать Вам сказки. Не те времена, и Вы мне кажетесь столь серьезным человеком, чтобы не тратить время на подобные пустяки. Мир чрезвычайно прост и прозаичен, он скорее такой, каким Вы его себе представляете, а не сотни Ваших романтических сверстников в розовых ночных рубашках-сорочках. - На слове "романтических" человек состроил весьма неприятную усмешку, обнажившую рот с кривыми почерневшими зубами. - Ну, без дальних разговоров. Словом, я не игра Вашего воображения, не плод досужей фантазии сказочника, а прибыл к Вам с предложением по весьма важному делу. Позвольте мне сесть. - Во все продолжение его речи Петя недоумевал и никак не мог увериться в том, что это не Питер Пен и не Мери Поппинс, и не бука, и не серенький волчок и не кто-нибудь еще из волшебных персонажей, имеющий обыкновение являться к детям на страницах книжек с картинками. Тем временем человечек подвинул тяжелый стул, взгромоздился на него, перекинул ногу на ногу и продолжал. "Я давно и пристально за Вами наблюдаю. О Вас мне известно все. Даже больше, чем Вы можете предположить. Мне известны Ваши мысли и более того, желания. Вы мне кажетесь человеком, стоящим доверия и попросту мне симпатичны, и поэтому я готов помочь Вам в исполнении любых Ваших желаний. Вы вникаете?" - никогда еще к Пете никто не обращался на "Вы" и с таким почтением. Никогда он не чувствовал себя таким уважаемым и серьезным. Ему казалось, что он почтенный господин, присутствующий при очень важной беседе, смысл которой, вправду сказать, не до конца был ему понятен. Однако он с поспешностью воскликнул: "Да, да, конечно". Человечек вновь заговорил. "Так вот. Ваши мечты сбудутся, любые Ваши желания исполнятся. Вы сможете стать кем только захотите и быть им, сколько пожелаете. В любой момент перемениться и стать кем угодно другим. У Вас ни в чем не будет отказа. Кем угодно из всех, кого когда-либо знала история. Хотите быть Римским императором, египетским жрецом, отважным флибустьером, гордым крестоносцем, летчиком-испытателем, ученым-астрологом, укротителем тигров. Все, что только Вы можете себе вообразить, будет тотчас предоставлено к Вашим услугам. Стоит Вам только пожелать. Загадайте какую угодно историю, и Вы тут же окажетесь прямым ее участником в любой угодной Вам роли и будуту способны управлять ею как Вам заблагорассудится, пока не наскучит. Потом оставить ее и придумать что угодно другое. И так без конца, не умирая и не старясь, все новые и нвые жизни, новые истории, новые приключения. И не игра, заметьте, не понарошку. А самая настоящая жизнь, любая фантазия воплощается в совершенную реальность. А, заманчиво, но не за так, не задаром. Я предлагаю Вам обмен. Change, так сказать. Вам я дарю целый мир и власть над ним. Взамен же я беру на себя труд по устройству Вашей мирской жизни. Выражаясь поэтически, всю прозу бытия, я буду ходить в школу, учить уроки, помогать маме, словом, я берусь выполнять все эти скучнейшие обязанности и нести крест вашей обыденной жизни. Все Ваши заботы станут моими заботами, Ваши печали и тоска - моими. Ваша скука будет моей скукой. Все, что Вам ни выпадет на долю в этой жизни, я испытаю вполне. И так, вот мое предложение. За Вами ответ, решайте".

Петя был в замешательстве. С одной стороны, странный человек загадочного происхождения, а с другой - пленительные картины, нарисованные им, новая жизнь, где все подвластно, безграничные возможности. Заманчиво, очень заманчиво. Но Петя не решался. "Однако, кто Вы?" "Я ждал этого вопроса. Вы мудрый и осмотрительный мальчик", - человечек смотрел тепло и добродушно. "Знаете, я не стану морочить Вам голову. Меня можно приписать и к сверхъестественным явлениям. Но думаю, что здесь все значительно проще. Человечество еще не открыло законов природы, по которым существую я и мне подобные. Те же, кто сведущ, не спешат делиться с твердолобой и не слишком доверчивой публикой своими открытиями. Они правы. Для многих ведь Время - это попросту тиканье часов и ничего больше. Больше они понять не способны, да не нужно им этого. Неведенье - это рай для посредственности. Я же обитаю в сумерках и тем более не доступен. Я могу явиться только когда Ваши веки прикрыты, но Вы еще ничего не видите, кроме мрака, на фоне которого потом появится сон. Я, в некотором роде, управляющий сна. Я ему предшествую и объявляю его приход. И так как сон - это дело жизни, меня и называют Карлик Сон. И, если Вы примете мое предложение, то сможете сами убедиться, как я знаю свое ремесло. Что же Вы решили?" Петя раздумывал и не мог ничего ответить. Карлик занервничал и стал ерзать на стуле. "Я ни в коем случае Вас не тороплю. Вы можете дать ответ и завтра, как Вам угодно. Это важное решение, тут надобно все обдумать. Я, конечно, понимаю, тут нельзя спешить. Я приду завтра в это же время. Пожалуйста". "Пожалуй, так будет учше. Я тогда решу", - с облегчением проговорил Петя. "Вот и чудесно. Вот и хорошо. Вы все хорошенько решите, а вечером я вновь буду Вашим гостем. Итак, до завтра, покойной ночи, уважаемый Петр, покойной ночи".

На том они расстались, и Петя сразу заснул. Наутро все случившееся ночью показалось Пете лишь сновидением и ничем больше. Странной удивительной причудой фантазии, но и только. Но ему было приятно вспоминать маленького человечка с детскими чертами. Его старомодный костюм. Почтительное, почти подобострастное обращение к Пете. Тонкий, почти птичий голосок и необычный выговор всех слов. Пете було приятно иметь такую тайну про себя, пусть даже это и был всего лишь сон. Но зато можно было не сомневаться, что такого сна не было никогда ни у Кати, ни у Маши, ни у Володи, ни даже у взрослой Оли, которая так много читала. Сидя на уроке и праздно рассматривая узорчатые безлиственные ветки, заслонявшие окно, Петя подумал: "Да, это сон. Пусть так. Ну, а что, если бы взаправду пришел этот Карлик Сон, как он себя назвал, и предложил бы поменяться, что бы я ответил? Как бы решил? Трудно сказать. Трудно".

Уроки закончились. Петя уныло брел домой. Мимо него бежали мальчишки, стукаясь ранцами. Пете були неприятны их крики и возня. На душе у него было печально и пасмурно. Погода была дурная и серая. Холодный сырой ветер обвевал щеки. Петя все думал, как бы он ответил карлику. Может быть, согласился? Ему даже стало хотеться, чтобы все это было правдой. И пусть не Карлик Сон, пусть кто-нибудь другой. Все равно. Придет и предложит такое, чтобы все изменилось, все стало совершенно другим, интересным, необыкновенным. "Вот пришел бы он, - думал Петя, глядя сквозь садовую решетку, как вагоновожатый трамвая выходит, чтобы перевести елезным костылем путевую стрелку. - "Пришел бы и предложил. Я бы, конечно, согласился. С удовольствием согласился. Потому что тут невыносимо скучно и однообразно. Я каждый день вижу, как этот трамвай останавливается ровно на этом месте и тот же вагоновожатый на кривых ногах выходит поправить стрелку, и так будет всю жизнь. Это ужасно скучно. Нет, я непременно бы согласился.

Дома его ждал обед. Грустная уставшая мама, толкующая с соседкой по телефону. Выполнив домашнее задание, Петя сел читать. Читал он Стивенсона "Остров сокровищ". КНига была старая, с хорошими картинками. Разглядывая их, Петя опять вспомнил Карлика Сон. И он очень пожалел, что не может с этими красивыми и отважными людьми бороздить океан, стоя на корме английской шхуны, и смотреть в подзорную трубу в темную туманную даль морского горизонта. Ах, если бы он пришел, я бы, конечно, конечно. согласился. И перво-наперво стал бы путешественником-мореплавателем или предводителем пиратов. Но этого никогда не будет, и это очень, очень жаль.

Вечером, когда в детской погасили свет, Петя повернулся на бок с намереньем крепко заснуть, но едва только он смежил веки, как услышал тихий вкрадчивый голос: "Глубокоуважаемый Петр, любезный друг..." Петя открыл глаза - перед ним стоял Карлик Сон. Совершенно настоящий. В той же долгополой шляпе, черном бархатном сюртуке поверх черного, расшитого узорами жилета. Карлик улыбался и глаза его переливались в ночи как два черных брильянта. "А ведь Вы меня не ждали, признайтесь. Однако я здесь и вот Вам моя рука". Карлик протянул Пете свою маленькую белую ладошку. Петя пожал ее и почувствовал, что она холодна, как монета, поднятая со снега. - "Видите, я абсолютно матерьялен, так же, как серьезны мои намерения. Так что же Вы решили, любезный Петр?" - "Я согласен, я совершенно согласен", - скоро выговорил Петя. "Вот и замечательно. Просто чудесно. Очень рад, что я в Вас не ошибся". Карлик заговорил спокойней и размеренней. "Итак, Вы готовы заключить эту сделку. Договор бессрочный и обжалованию не подлежит. Но как только Вам наскучит Ваше тамошнее существование, и Вы пожелаете вернуться домой, Вам стоит только подумать об этом. Заметьте, никаких заклинаний и волшебных слов, только подумать. Но, смею полагать, эта мысль не скоро придет Вам в голову". "Но как же мы совершим эту сделку?" - недоуменно спросил Петя. "Здесь все так же просто, без вспышек магния, без громов и молний. Никаких волшебств, никаких зелий и варев. Вам достаточно взглянуть на вот эту гранатовую пряжку и загадать первое свое желание". Действительно, Петя пригляделся и увидел на шляпе большой бант из черной ленты, украшенный отменно красивой пряжкой в форме вензеля из черных крупных гранатовых камней, оправленных в серебро.

"Ну-с, если Вы готовы, то можем меняться. Смотрите внимательно на пряжку и загадывайте". Петр стал пристально вглядываться в пряжку. Ему показалось, что она стала увеличиваться. Грани камней заиграли и засверкали, все закружилось в глазах и в лицо ему ударил соленый морской ветер. Петя был счастлив.

Сначала Петя, как и желал, стал мореплавателем. Он изведал на море все, что может нарисовать себе самое опытное и пытливое воображение. Он сражался с пиратами и брал их бриги и фелуки на абордаж, он встречал диковинных морских чудовищ и драконов, и тут меткие пушки и гарпуны приносили ему победу, он открывал новые земли и покорял дикие туземные народы. Цари диких племен преклоняли перед ним свои колена. Воины трепетали и складывали оружье. Он изведал все моря и океаны от Индии до Гренландии, побывал во всех странах от Китая до Египта и видел все семь чудес света. Так прошло много лет, но он не состарился ни на день. Но только наскучили ему морские карты, ибо не было на них места, где бы не бросал якорь его отважный корабль. И тогда Петя пожелал стать императором и сам владеть землями и богатствами, войсками и флотом и повелевать людьми. И поселился он в величественном дворце в центре прекрасного города и стал править единовластно и самодержавно, и окружил себя свитой и придворными. И зажил в роскоши и великолепии, и упивался красотой и богатствами, какие только возможно придумать и сотворить. Непрестанно давал балы и парады, на которых сам был первым кавалером и маршалом. И не было ему равных ни в свете, ни на поле брани. Был ладен станом, ловок, умен речами, в бою храбр и находчив, и никогда не терял присутствия духа. Сердца всех придворных красавиц принадлежали ему, а злые враги, завидев его в гуще боя на ретивом коне и в золотом панцире с палашом в руках, спасались бегством или молили о пощаде. Был он мастером всяческих выдумок и никогда не сидел без дела. Поминутно изобретал он самые неправдоподобные проекты и приводил в исполнение в самый краткий срок, чем доставлял немалое удивление двору и народу. И завоевал вскоре репутацию человека всемогущего и наделенного большой тайной силой. Задумал строить башню из белого камня, что была высотоы непревзойденной, выше прежних всех. И к концу шестого дня над крещеным миром высится белая башня непомерная, стены украшены резными балконами и окнами с витражами из ценного стекла, а вершину ее, уходящую под самые облака, венчает хрустальный павильон, населенный птицами диковинных пород. Задумает храм в несколько ярусов и подземными катакомбами. И в неделю на горе возводится храм, красотой и размерами беспримерный, сотни колонн держат обширные своды нескольких этажей. несметное число свечей освещает мозаикой убранный пол и стены, обитые шелком и бархатом, гобеленами. Длинные анфилады зал, каждую из которых можно почесть за сокровищницу, столько в них было диковин и драгоценностей. Этрусские вазы, нефритовые чаши, статуи из паросского мрамора, картины самых знаменитых живописцев, мебель из дорогих пород дерева, изукрашенная бронзой и слоновой костью, сотни драгоценностей со всех концов света в шкафах и сундуках, стоящих вдоль стен. Но это была лишь малая часть творимых Петром императором чудес. Он прослыл бы подлинным демиургом, если бы люди знали, что благодаря ему в стране всегда царила чудесная погода и никогда не бывает дождя и холодного ветра, и вот уже много лет не приходит зима. Ибо Петя по природнгой своей склонности не любил зимы, и как только замечал приближение осени, тут же назначал опять лето. И так вновь и вновь. Так же мог с легкостью изменять он и географию. Чуть надоест ему вид открывающегося из окна ландшафта, как он переменит парк, удалит лес, уравныет несколько горы или разольет вместо неба небольшое озеро. И наутро садовники сбиваются с ног в поисках клумб, цветников и фонтанов, ища их повсюду в незнакомом им парке. Любил Петя забавляться и в обществе небольшими чудесами. Ради веселья обращал он всю прислугу в статуи, затем вновь возвращал ей человеческий облик. То сам обращался черным карбункулом, вещал утробным голосом мрачные стихи, то соберет на турнир многие тысячи рыцарей и заставит их биться ради сердца одной из фрейлин, а затем превратит ее в куклу, заставит плясать и петь механически, а в довершение вынет из груди ее стеклянное сердце, после же оживит. А то соорудит из птичьих перьев воздушные ладьи и заставит этот флот плавать в облаках прямо перед дворцовым балконом. И еще уйму всяких чудес. Так шли годы, проходили десятилетия. И Петя не старился ни на день, а только настал, наконец, тот час, когда прискучило ему. Не было вещи, которая остановила бы его взгляд, не было идеи, неведомой ему, замысла, им не исполненного. Все казалось ему известным и когда-либо испробованным. Книги и учителя не занимали его, науки не поучали, искусства и художества не развлекали, а люди не веселили и не интересовали. Кончились в мире для него тайны и загадки, не осталось ничего невозможного. Тело его было пресыщено чувствами, а дух познанием сверх всякой меры, и так как преумноживший знания, преумножает скорбь свою, затосковал Петя, и не мог он вообразить, кем ему стать, чтобы изгнать тоску и скуку, одолевшую его. И на минуту он стал циркачом, идущим по тонкой проволоке, натянутой над пропастью, но и опасность не исцелила его, ибо он не боялся, потому что знал, что не упадет. И перестал быть им. И стал он муэдзином, сидящим на башне. И творил намаз, обратясь в сторону Мекки и воздавая хвалу господу, кланяясь медному щиту заходящего солнца. И затосковал еще более, ибо бог ему был неведом, и слова не ясны. И перестал быть им. И тогда пожелал вернуться в дом свой к матери. И как было сказано, как задумал, так и исполнилось в тот же час. Очутился он в своем городе и доме, в своей же детской. Был вечер. Петя встал и пошел бродить по комнатам, ища маму. Но квартира на удивленье его была пуста. И обстановка ее порядком изменилась. Петя ходил, разглядывая новую утварь и размышляя о том, как давно он здесь не был, как вдруг взгляд его упал на висевшее невдалеке зеркало, что-то привлекло его внимание там в отражении. Он подошел ближе и ужаснулся. Маленький сморщенный карлик стоял перед ним и фальшиво таращил глаза, и в чертах его было что-то детское, словно бы это был высохший десятилетний мальчик. Да, этот сморщенный карлик, это был он - Петя. Только уже не император и первооткрыватель - а Карлик Сон. Петя закрыл лицо холодными ладонями и дико закричал так, что содрогнулись все спящие в этом городе.

P.S. Похититель же петиной жизни Карлик Сон, став Петей, прожил, против всякого ожидания, в высшей степени заурядную и ничем не замечательную жизнь. Прилежно проучившись в школе, он поступил в университет и закончил его с отличием. Однако ни в науках, ни в общественных делах себя не показал, и был столь незаметен во всем, что он делал, что никто толком и не мог вспомнить, на кого он учился и каково его призвание. Не сделал никакой карьеры и ровно ничем не выделялся в делах. Всегда был прост, скуп на слова и бесстрастен до равнодушия. Не достигши ничего ни на каком поприще, так же не был счастлив или сколько-нибудь заметен в личной жизни. Поздно женившись на совсем случайной женщине, скорее сделал одолжение общественным взглядам и избавился от забот о себе. Но к жене, любящей его, был так же безучастен, как и к делам служебным. Жил уединенно и скрытно, света чурался и презирал его. Свет платил ему холодом и забвением. Иногда только можно было видеть его гуляющим по парку в самую худую погоду, в окружении немых статуй. Завидя прохожего, он сразу сворачивал с дороги. Так никто бы его и не вспомнил, если бы не многие рукописи, оставленные им после смерти. Прожил он долгую жизнь, и труды, накопившиеся в его кабинете, были немалые. Вдова его по смерти, не зная, что делать с рукописями, на всю высоту стен заполняющими полки, предложила мне как старому знакомцу осмотреть столь обширный архив. Что я и сделал. Одна из первых книжек была весьма из ряда вон: толстый том сказок, которые я и решил печатать по мере возможности и сообразно с читательским интересом. Вот одна из них.
С уважением, книгопечатник Юсуп.

ПИСЬМО БОРИСУ ЮХАНАНОВУ

...я, в общем, начал говорить о театре, о Борисе Юхананове и хотел бы говорить об этом, но я сперва хотел привести маленький пример и на нем рассмотреть, скажем, Бориса Юхананова и Анатолия Васильева: такого замечательного художника как Васильев и такого прекрасного и замечательного художника как Борис Юхананов; я не знаю, что дальше получилось бы, но как частный маленький пример был эпизод из реальной настоящей сегодняшней жизни, участником которого я имел счастье быть. Твои вопросы ставят мне бесконечные преграды, вилки, силки, и я сбиваюсь.

...Да. Это пришла дама, она из московской редакции; как ее зовут, я не знаю, потому что я не выяснял. Шел разговор о галереях, о том, как сложно продаваться, как это все тяжело и вообще, какие трудности встречает на своем пути художник в мире чистогана, в условиях большой коммерческой конкуренции и вот такого европейского рынка искусств. Старый, банальный и скучный разговор, в котором блеснуло только одно для меня соображение, по поводу Глазунова, которого, в общем, уже стало скучным, да и никогда не было для меня интересным, ругать; то есть это ясно как божий день, потому что когда ты видишь этого художника, ты понимаешь, что не о чем говорить: есть такие вещи, которые не стоит долго обсуждать, а если обсуждать, то тогда надо делать из этого какую-то интересную или кому-то полезную работу; потому что критика у нас достаточно слаба, и, например, если бы нашелся бы какой-то замечательный критик, который бы написал фельетон или какую-нибудь сатириозу на тему Ильи Глазунова и его искусства, и сделал бы это хорошо - то я бы был только рад, но, к сожалению, нету критики, как нету достаточного повода для хорошего интересного разговора; естественно, не появляется ни одной толковой по этому поводу статьи, но сам Глазунов очень большой любитель высказаться, оценить, кого-то поругать, кого-то похвалить, и я сказал, что не удивился бы, если бы он появился в числе многих наших художников, поэтов и писателей на трибуне Съезда и предложил бы какую-нибудь идею об уничтожении авангарда и ему подобных там растлений. Не знаю, что, собственно, он предлагает, просто она сказала, что этот художник баллотировался в депутаты, и вот я поддержал эту глупую идею. А потом она сказала, что удивляется, что он популярен в Англии. На что я ей ответил, что, на мой взгляд, нет ничего удивительного в том, что он популярен не только в России, но и в Англии, потому что он довольно сообразительный человек в этом смысле, хорошо занимается маркетингом и вообще тем, что как бы двигает искусство (или что как бы двигает искусство). И тогда я сказал, что в общем нормальные люди есть везде. Глазунов достаточно понятен, почему бы его и не любить, если хочется его любить, и вполне естественно, что каким-то людям нравится Фрэнсис Б.кон, а каким-то нравится Илья Глазунов; зачем им отказывать в их симпатиях, зачем существованием Фрэнсиса Бэкона зачеркивать или как-то унижать существование Ильи Глазунова, зачем вообще противопоставлять совершенно непротивопоставимых худоников, зачем биографии их, или там, скажем, их стили, их манеры как-то скрещивать, как шпаги, и их популярность воспринимать как некий авторитет? Потому что у Глазунова есть только колоссальная известность, а авторитета, как такового, я думаю, у него нет. Потому что вряд ли этот человек может сказать что-нибудь, что производило бы впечатление серьезных мыслей, или даже просто мыслей. То, что он говорит, продиктовано либо конъюнктурным, либо очень идеологически заправленными соображениями...

...Ну идеология. У нас ведь искусство долгое время принадлежало идеологии. Там не важно, это социализм или коммунизм...

...Ну вот существует Академпия Искусств, с определенной идеологией, существует теперь отдельный институт Глазунова, где царит его собственная идеология. Это, наверно, разные институты, но то,что Глазунов продолжает идеологию, царившую в Академии Художеств, нет никаких сомнений...

...Но это неважно. Я просто высказался, как мне казалось, не в защиту Глазунова, а в защиту существования двух противоположностей или двух чего-то разных... но при этом, конечно же, я не склонен делать это безоглядно, что ли, невзирая на личности, и в данном случае это не совсем правильный пример, потому что тут сталкиваются, или противопоставляются, два неравных художника, их неравность видна невооруженным глазом. Поэтому и кажется, что эта ситуация неестественна. Потому что аудитория, или круг лиц, коорые воспринимают искусство, во-первых, превратился давно в потребителя, а во-вторых, может быть, никогда и не был другим. То есть вполне возможно, что аристократы, которые были (или, по словам Ленина и иже с ним, якобы были) единственными обладателями искусства, они-то на самом деле были и остаются единственными его обладателями, потому что у них была воспитана вера, воспитана душа и вкус, и чувства. И поэтому они были аристократами не только по рождению своему, они были прежде всего аристократами духа и поэтому им принадлежало искусство, и им принадлежало знание об искусстве, а если вы решитесь рассеять искусство по народу... ну... это же не зерно!.. то есть одразование можно дать всем, а знания и чувства прививаются какими-то другими вещами... ну, то есть это более сложный процесс.

...Да-да...

...Ну конечно, потому что этот и прошлый век очень богаты революциями и осознанием ведущей роли пролетариата. Но мы уходим в политический диспут, что некстати. Я хотел, собственно, говорить о том, почему не понимается, или недооценивается, или оценивается неправильно Юхананов и то, что он делает. Этот вопрос интересует меня постольку, поскольку дает возможность не уходить в биографию Театра Театра и не рассказывать что-то уже давно высказанное, а как бы разбираться уже в какой-то существенной проблеме. Для меня это проблема...

...Я понимаю. Ну, это неважно. То, что я говорил о пролетариате, касается очень государственных и социальных проблем, это вещи другого масштаба, что ли... А когда мы говорим о театре, мы говорим уже о другом круге лиц, в значительной степени меньшем, и о другом масштабе... это другой масштаб...

Вторая сторона кассеты

...не в угоду этой французской пословице, что "сравнение не довод", а именно в рассуждении того, чо это сравнение не приведет ровным счетом ни к чему, оно способно только возвысить одного и унизить другого. Но оно не поднимет искусство на небывалые досель высоты и не унизит, наконец, бездарност и не назначит ей свое место в жизни. Нет. Оно, это сравнение, сделает такую маленьку игру в сторону собственно сравнивающих, то есть это будет игра для сравнивающих. Они, может быть, приобретут что-то от этого, но искусство никогда. Другое дело, если мы сравниваем с другой целью: например, ты предложила извлечь из этого сравнения какой-то исторический (а может быть, в данном случае не исторический) смысл и пользу, что ли, Юхананова, чтобы обнаружить глупость и слепоту толпы, которая не видит его чрезвычайного дарования и не способна оценить то, что он делает в театре. Нет. Такого разговора быть не может, потому что толпе театр не доступен, толпа в общем не существует для театра, даже зрительно не существует для театра...

...Да, я хотел бы говорить о театре как о какой-то замкнутой, или отгороженной от зрителя жизни, как о чем-то, что окружает нас и что сузествует как некая связь между нами...

...Ну вот очень просто. Васильевым было очень просто показано. Он сказал, что вообще театр не должен быть понятен, то есть вообще театр публике и зрителю ничего не должен, он вообще ничего не должен, он может и способен обходиться без зрителя. Так, как без зрителя способен обходиться художник, способен обходиться мухыкант, способен обходиться любой человек, занимающийся искусством. Потому что он занимается искусством, он не занимается публикой. Для чего он это делает - это уже дело десятое. Хотя это тоже понятно, что не для публики, ведь это самый существенный момент, поэтому, сравнивая уже вот это вот состояние, мы будем сравнивать совсем не то, что в общем-то, по существу-то, интересно; то есть как бу мы будем говорить: вот здесь публика была такая, и она реагировала так, она была образованнее, она была... там... культурее, у нее были такие-то традиции, и она подобным или соответственным образом реагировала на этот театр, или так, или иначе. Во времена Мейерхольда была другая критика, его способны были оценить довольно культурные, образованняе люди. В наши времена, к сожалению, мы лишены такой возможности. Потому что Боря, или театр, или Театр Театр находится в той ситуации, в которой большинство из критиков, берущихся за перо, берутся за него с совершенно другими намерениями, их интересуют другие задачи, поэтому их, собственно, в разряд критиков, или в разряд критиков театра, принимать нельзя, их нельзя принимать как людей, оценивающих или способных оценить. Это люди, движимые или злобой, озлобленностью, или какой-то завистью, что скорее всего, или какими-то типичными человеческими чувствами, которые в данном случае совершенно неинтересны. Это вульгарные чувства, которые, собственно, не должны двигать ни критиком, ни художником, ни вообще человеком. Моэтому, может быть, мы зря затеяли разговор о том, как воспринимается художник. Это не наше дело. Ведь хорошо, когда критик способен вырастить из своей критики художественное произведение, или породить новые образы, новые идеи - из критики в позитивном смысле. У нас же критика уже слово негативное: человек критикует - значит он ругает, значит, он стремится унизить или уничтожить, но способен ли это сделать современный критик в отношении, скажем, Бориса Юхананова? Нет. Мы это уже выяснили, потому что уровень егго критики находится еще на предыдущих ступенях, это уровень тоталитарного или какого-то другого государства, или это уровень вообще государства, а не искусства... И эти люди, представляющие идеологию, представляющие политику в театре, в искусстве, я надеюсь, скоро исчезнут, они исчезнут сами по себе или будут жить в какой-то своей среде и заниматься государственным искусством и всевозможным. А в нашей среде - я согласен с Борисом Юханановым, который говорит, что "критикующий меня всегда прав". Это тактическое высказывание, но оно, в общем, само по себе достаточно философское, потому что мы находимся в такой ситуации, когда спорить с критиком бессмысленно. потому что критика действительно недостатончо осведомлена, и не в состоянии об этом говорить, хотя подчас разговоры получаются довольно долгие, за счет того, что болтология и способность о чем-то очень долго и бессмысленно говорить очень развита вообще в народе и в частности в интеллигенции, в интеллигентной его части, обинтеллигенченной его части, поэтому это нужно относить за счет привычки, каждое явление у нас должно быть раскритиковано и оценено, не исключение и Театр Театр, хотя Театр Театр физически избегает встречи, или как бы он всегда уходит от нее, не сознательно, то есть не превращая это в какие-то отношения, а просто так получается совершенно естественным образом. Поэтому что здесь толковать? В любом случае мы придем к каким-то политическим или государственным разговорам. Мы будем оценивать ситуацию в стране и связанную с ней нашу биографию, как она изменялась: может быть, это и интересно, но в данном случае мне просто не кажется, что я способен это хорошо сделать. А вопрос был более абстрактный. Если этот философ пытался укорить Борю в том, что он совершает подмены терминов и жонглирует пнятиями и, соответственно, делает недоступным себя и свои мысли, потому что, дескать, для него существует стол как стол, и коробочка для него это коробочка, а для Бориса Юхананова это другое или что-то третье - то я считаю, что это должно быть достоинством, и только его личная необразованность в этом смысле всему виной. Достаточно вдумываться и вслушиваться в слова, прочитать статьи - и ты уже будешь понимать эти ермины хотя бы интуитивно, эти понятия, которые стоят за словами, за терминами. Все упреки, которые обращаются в адрес Бориса Юхананова, больше всего задевают меня именно потому, что моя душа вдруг начинает раздваиваться, и какая-то ее небольшая частица вдруг отдается этой критике, и я начинаю сам с каким-то азартом (или не с азартом, но с какой-то энергией) критиковать или переоценивать свой опыт, который иногда мне кажется настолько иллюзорным, что трудно быть убежденным, что я вообще способен заниматься этим делом, или это дело вообще существует... Ну, это неважно в конце концов. Иногда просто вдруг появляется какая-то усмешка.

Что было интересно выяснить? Почему. То ли потому, что заразителен этот тон, который берет прохожий зритель, то ли потому, что действительно есть какая-то внутренняя боязнь и неосновательность, может быть, в том, что ты делаешь, то есть какое-то сомнение, потому что, когда я занимаюсь, у меня сомнений нет, у меня сомнения только когда я этим не занимаюсь. И поэтому, когда ко мне приходит какой-то досужий гость и начинает попинать или попирать собственно то, что я делаю, я не всегда восстаю, то есть я не всегда вскакиваю и говорю: ты, оборванец, что ты понимаешь, или, так сказать, бросаю ему перчатку, нет. Вот в чем вся штука. Как правило, я задаю ему те же вопосы, которые задает Борис Юхананов и елает это не из-за каких-то хитрых, как его обвиняют, а просто из сооражений профессионализма, то есть когда он спрашивает человека, все ли он понял, так ли он прочитал, то ли он посмотрел - он просто обращается к знаниям, и если у человека уже есть какое-то знание о вещи, то тогда у него может быть представление и, соответственно, мнение и суждение, а там уже будем рассуждать, правильное оно или нет. И мне приходилось на своем веку стречать многих и многих таких людей, которые не воспринимают всерьез то, чем занимаемся мы. Не воспринимают всерьез или говорят, что это скучно, или вообще ничего не говорят, но они вообще не склонны (и им это не симпатично) к тому, чтобы вообще это пытаться понять. И это, к сожалению, люди из нашего круга. Это даже не интеллигенция, это не некая публика, это не зритель, а это люди нашего круга, которые, как бы, должны принадлежать...

...В каждом случае это по-разному. Иногда - вот я говорил - это обычная человоческая зависть, потому что их как бы очень раздражает некое появление неких лиц и некая или в общем чья-то популярность...

...Правильно, но когда Пифагор пытается объяснить поэтику геометрии, или любой геометр пытается объяснить мне поэтику геометрии, или просто объясняет геометрию, но делает это поэтично и вдохновенно, а я не пойму этой геометрии, а вместо геометрии я встречу какие-то углы и какие-то линеечки и биссектрисы и, в общем, какие-то скучные и не интересные мне линии на белом листе - мне же не придет в голову потом пытаться объяснить Пифагору, что он занимается чепухой, потому что для меня, например, понятно, что все, что он говорит, есть факт для него. Поэтому, почему бы не доверять слуху, чувству и, собственно, праву человека, которое он абсолютно имеет, на свое искусство и на свое занятие, зачем его оспаривать? А я встречаю в критике Бори Юхананова именно оспаривание, именно попытку разбомбить, и разговор о его колдовстве всегда связан с тем, что как бы в обычном, тривиальном сознании кажется, что если ты скажешь про мудреца или там человека, который славится тем, что он обывает изх воздуха золото, - скажешь, что он обыкновенный колдун или алхимик, то он перестанет добывать это золото. Или он перестанет славиться этим. В данном случае пример не адекватный, потому что когда Борю называют колдуном, его оценивают совершенно правильно, потому что он в действительности колдун, но это ни в коем случае нельзя применять как критику или как имя нарицательное. Ясно же, что в данном случае ты ничего, в общем, не говоришь про этого человека: назвав его колдуном, ты просто определяешь екую его сущность, но только некую, а в чем она, собственно, ты не определяешь, поэтому ты собственно и не начал, и не прикоснулся к тому, о чем тебе кажется, ты уже все сказал. И поэтому, когда говорят, что Боря колдун, это, безусловно, замечательно, это значит, что его идеи, его слова умеют очаровывать...

...Ну, колдун - это человек, очаровывающий или производящий какие-то магические фокусы...

...Все, что связано с Театром Театром, всегда связано с магией, и магия - это не просто словечко из нашего круга и из нашего опыта, хотя происходит оно оттуда, а еще и некий посланный дар, что ли, свыше. Я начал говорить об этом и предложил это интервью не только для того, чтобы самому разобраться в собственных своих мыслях, хотя все достаточно складно, когда я молчу: я начинаю путаться, когда я говорю, но при этом есть смысл путаться, то есть есть смысл двигуться в какую-то неизвестную сторону; мне иногда кажется, что я не докончу то. о чем я начал говорить, и не докончу даже мысль, которую я только что как бы хорошо держал в руках, и мне она казалась совершенно ясной, а когда она превратилась в слова или стала прнимать какой-то словесный образ, она стала мне неподвластна. Нет, напротив, я не всегда имею эти мысли в голове. Я многое могу обнаружить только за счет того, что говорю об этом. Ну и поэтому, конечно, может быть, диалог не равноправный, но я могу находиться в неравноправном диалоге с собой.

...Я поясню для тех, кто не имет перед собой картинки. В данный момент я стою на высоком табурете, перед моими глазами лампочка в 60 ватт, я почти упираюсь в этот низкий потолок головой, мы находимся в совершенно белой, небольшой, но приличной по лондонским масштабам ванной, в которую ведут три ступени, внизу я вижу очаровательную немку, которую зовут Анна, в руках ее замечательная камера "Канан", которой она собирается меня снимать, я не знаю, зачем, потому что я, собственно, предложил ей всего лишь короткое, ну, может быть, длинное интервью, посвященное Театру Театру. В данном случае мне кажется существенным это сказать, потому что то, что происходит, непосредственно относится к нашему разговору, потому что Театр Театр уже как бы существует. Для слушателей я должен сделать эту ремарку. Вот. Ну, значит, о Лондоне.

И во первых строках моего письма я хотел бы сказать несколько слов об этом чудовищно огромном и поражающем своими масштабами и, не знаю, там, серыми громадами, обрушивающимися на тебя, и так далее, монстре. Вот как уже неоднократно поминалось, Федор Михайлович Достоевский в своих замечательных записках "Зимние заметки о летних впечатлениях" очень конкретно, подробно и даже, я бы сказал, художественно высказался о городе Лондине и описал свои впечатления от него. Это было не без отступлений, не без лирических тирад в адрес всякой политэкономики и государственного строя, но это не важно. Во всяком случае, он оценил этот город как нечто потрясающее, нечто не оставляющее человека спокойным: или покоряющим, или разбивающим, уничтожающим, раздавляющим, я бы сказал, маленького человека, маленькое существо. Я не берусь, конечно, противоречить или перечить великому мастеру пера, может быть, это просто связано с тем, что он жил в другие времена, и вот мы даже подумали, с тем что он жил в более низком городе, то есть в Петербурге в те времена еще не было... Ну, это, кстати, была идея Анны, в ней есть резон, есть здравое зерно, действительно, у нас там на Петроградской или кое-где еще, в районе Фонтанки, огромное количество маленьких, низеньких, я бы сказал, небольших домов, но при этом, эти дма, в общем-то, не очень ниже английских. Потому что весь Лондон, в общем-то, состоит из двух этажей. Или как правило из двух.

ПИСЬМО "ОБЕРМАНЕКЕНАМ"

Нет, братья мои! Как я и ожидал, все кончилось необыкновенно трагически в судьбе одной индивидуальной личности, всего народа и необыкновенно счастливо для всего отдельно взятого народа во всей стране. Песня ваша сделала вас Медузами,альендами, хулио хуренитами всего нашего маленького народа. Так что теперь он поет ее на своих маленьких языках во всех маленький пределах нашей маленькой страны. Так что не слезайте со своего надувного матраса и никому не говорите, что это вы сочинили. А не то попадете в переплет, как я попал.

Ваша песня, конечно, подняла целые ряды повстанцев, но а на всяких повстанцев должны же быть, конечно, и приседанцы, которые не замедлили объявиться. Началась кровопролитная война. Сейчас я скрываюсь в захолустном госпитале под именем сумасшедшего художника Ван Гога - и хотя еще могу диктовать, но изрядно пострадал от коварных и гнусных приседанцев, попав в их ловушку. Вы, конечно, помните этот древний способ у нас на родине ловить слонов - как то - скручивать соплю и растягивать на дороге бугущих слонов. Когда слон пытается перепрыгнуть ее, всякий раз ему это не удается - сопля рвется, и он бывает жестоко растерзан этой самой острой в мире пилой. Так и я понадеялся на своего рысака и конечно потерял всю вторую половину.

апрель 1991

* * *

Я не Хармс. Я никогда не был Хармсом. И не старался им быть. Но это, это трудно. Понимаете? Особенно когда сварил себе с утра яйцо всмятку, надбил верхнюю часть, присмотрелся, а яйцо все трясется. Я его приподнял, а из низу хвостик маленький торчит и трясется. Мышиный, думаю я. Вот ужас то. А ужас не потому, что хвостик, а потому, что больно уж все как у Хармса. Вот это ужас. Да это, это, соственно и и все... все...

18 апреля 1991
четверг www.mitin.com



 
Памяти Игоря Красавина Записки журналистов Rambler's Top100 3W Kivi-X -  Создай свой сайт и заработай на нем!
Яндекс цитирования
 


Стоимость на лазерной эпиляции.