Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ВНУТРИ МЕЖДОМЕТИЯ
 
Борис: Я попробую выговорить некоторые общие смыслы, связанные с
 
  
 
судьбой Никиты. На самом деле судьба на каком-то этапе его жизни раздвоила его путь. Раздвоила парадоксально и по-своему очень значимым образом. Потому что там, на большом, 35-миллиметровом экране, Никита разыгрывал жизнь внутри нескончаемой вереницы... по-моему, у него 22 фильма... я не считал их, конечно, но очень много фильмов... внутри нескончаемой вереницы таких... инженю мужского пола... условно скажем... то есть он обслуживал такой... не знаю, как назвать... розовый миф советского кинематографа, затяхающий в своих пределах... И конечно же, это наложило отпечаток на него самого. Потому что кино - это и дисциплина определенная, и режим определенный, и определенные обязательства, которые берет на себя человек. В кино человек торгует собственной природой, и все это, бесспорно, Никита беспощадно понимал. Это одна его жизнь. И существовала другая, совершенно иная...

...Какая-то указующая стрелка проходит по нашему поколению. Как бы идет и отмечает определенных людей. Она прошла по Саше Башлачеву, она прошла по Вите Цою, теперь она уперласт в Никиту. Кого-то она минует, кого-то задевает, оставляя след на человеке, но в кого-то она утыкается. Это не просто движение по людям, тут есть какой-то особенный смысл, раскрыть который я, собственно, и хочу попытаться.

Прежде всего Никита, конечно, не только актер. Он не исчерпывается этим словом. В нем гармонично сошлись божьи дары. Потому что он был очень светлый человек. Он был потрясающего, тончайшего гостеприимства человек. Он был удивительного такта человек. Чувствительность его была невероятна. Душевные его вибрации были такого привлекающего совйства, что диапазон людей, с которыми он был дружен, невероятен. Никита находился в очень равных отношениях как бы целиком с культурой 80-х годов, выраженной самыми разными людьми. И это был не просто диалог... он не поддерживал диалог, он его развивал.

...У Никиты грандиозные письма. Он тончайшего стиля человек. Причем он как-то умел маневрировать стилями литературными. В нем был большой дар литератора заключен.

...И вот все эти реализации - они как-то на самом деле его постепенно наполняли и... я слышал, как в нем... как очень мощный, очень зрелый потенциал к нему приходил. Собственно, о чем речь-то идет? Дело в том, что в принципе, во всем его творчестве одна тема была им изложена до конца. Это тема смерти. Он ее полностью и досконаьно сыграл.

Надо признаться, что тут есть еще один оборот. Дело в том, что, на мой взгляд, тема смерти и есть центральная тема культуры 80-х годов. Так или иначе. Или игра со смертью, или жизнь после смерти. Вокруг этого понятия и этого момента перехода вращались основные смыслы и векторы и основные энергии независимой культуры 80-х годов. В этом смысле можно сказать, что Никита сфокусировал не только собственную судьбу, но и судьбу, как мне кажется, всего поколения. Вот ту самую судьбу, которую можно назвать "пребыванием внутри междометия", когда два времени сошлись в одно. Одно, которое уже завершило свой путь, и второе, которое еще мечется перед рождением. Вот что такое вторая половина 80-х годов. Именно эти метания, эту пульсацию Никита и принес в себе. Может быть, если бы он успел получить искру 90-х годов, какую-то вот такую искру... жизни... как бы живую воду... Он мертвую виду испил, а живую не успел. Вот как мне кажется. Хотя он мертвую воду превращал в живую!.. Потому так много людей было связано с его домом, его личностью; так много женщин его любили. Так много настоящих друзей у него было. Его хватало на письма, на звонки, он был... жадного познания человек. Казалось, что это разбросанность - но я глубоко убежден, что это нормальный путь юного познающего духа, каким он и был, Никита. Призванного выразить мир. И выразившего его. Выразившего начало, а начало всегда связано со смертью. Дальше - прервалось. Его лицо - уже потом, когда казалось обескровленным умиранием - на самом деле просто транслировало не прожитую им жизнь, не достигнутый им возраст, не достигнутую им стадию в этой жизни.

Последняя роль, которую мы с ним делали, это была роль Нерона и Ленина в спектакле "Октавия". Он сыграл ее поразительно смешно и очень точно. В нем был заключен грандиозный сатирический темперамент. Это даже не просто комический дар, а дар веселого разоблачения. Он не брал на себя персонажа, а подкидывал и бесконечно разнообразно и смешно разоблачал. У него были замечательные мозги: очень конкретные и очень точные, схватывающие и умеющие очень разнообразно развивать самую тонкую мысль. Благодаря чему диапазон его актерских возможностей был беспредельным. Ему не надо было долго объяснять даже самые сложные вещи. Он их уже знал. Это как если бы говорить с поэтом. С поэтом не версификатором, а поэтом в том высоком смысле, когда юноша уже знает все. Он таким и был: юношей, знающим все. Конечно, он и остался юношей. Хотя вот в этот последний год я увидел, каким он мог стать стариком. В его облике было то, что свойственно великим актерам, - возможность для огромного, просто бесконечного количества самых невероятных интерпретаций.

...Последний раз, когда мы с ним виделись, я рассказывал ему про "Сад".Может быть, и хорошо, что только об этом мы успели поговорить - о "Саде". Я теперь живу в Саду и занимаюсь Садом. А основная идея Сада - неуничтожимость жизни.

Юра: Никита так ждал, что Театр Театр выйдет из андеграунда, и я помню его реакции на появление, скажем, макетов: к "Октавии", к "ШАгрени"... И вот его участие в Шагрени как раз кажется мне очень важным. Потому что тот персонаж, которого н должен был играть, для меня сейчас сопровождаем неким комментарием его смерти. Собственно, в нашем разборе романа старик... - это и была, собственно, смерть. И в этот момент он к ней реально прикоснулся.

Борис: Но вот еще одно свойство его жизни, которое никоим образом не может быть уловлено через его труд - это свойство, которое я называю солнечностью, светоносностью. Он растворял чернуху во всех ее проявлениях. Какой-то дар растворения чернухи у него был. И потому Никита был так нужен. Он был донором света.

Юра: Да, но я хорошо помню, как это сказывалось и в работе. Как тяжело шел "Мизантроп", те репетиции в фойе!.. Очень тяжело шел, весьл день была просто выматывающая атмосфера, и вдруг выкатились эти козлы, оседланные Никитой... не помню, кто их вез чеез все это фойе по кругу... и вдруг с этих козел зазвучал потрясающий совершенно монолог; просто прорвало пространство все, оно наполнилось воздухом, люди падали от хохота, потому что он творил... вот как-то словами это очень трудно...

Борис: Да, он владел даром совершенно гомерической импровизации, виртуозной и невероятно смешной. Он был выдающимся дель"артовским актером. И в "Октавии" это очень видно. Это же сложнейшая пьеса, потому что она глубоко риорична, и эта риторика еще никем не была преодолена. А Никита справлялся с ней так, что это было и незаметно! Казалось, что он играет самую развеселую итальянскую комедию. Причем с невероятной такой энергетикой... Ему практически ничего не надо было объяснять, он порождал игру сам. И умную игру. Весь его юмор был невероятно точный. Вот благодаря иапазону его личности, которая вытаскивала и социальные истории из надмирной истории, из духовной истории, из сущности и так далее, - он был замечательный художник, на самом деле очень точный художник, он мог очень точный портрет схватывать человека. И одновременно он все последнее время рисовал хуи. Оформлял русские сказки... Да! Отдельно надо говорить о Никите-сказочнике. Потому что вся его грандиозная веселая душа, солнечность его - она как раз реализовывалась в этих сказках. Хотя их сюжет - вроде бы трагические притчи, тоже на самом деле о смерти и т.д., и т.д. - но о том, как они сделаны, и чем они написаны, как слово рождает там слово и катит вслед за словом смысл - видно, что это на каком-то таком быстром и веселом пути сделано, понимаешь... И потому его рисунки... как их можно назвать? лубки! да, это лубок... Но он как-то в этом лубке поразительно проявился как художник, потому что там живут... охуевшие люди... И вот это всемирное, всесоюзное охуение он выразил через лубок так, как его никто на самом деле не сделал. Настолько был ясный ход... И грандиозный - по линии, по рисунку...

Юра: Причем эта линия стилистическая - она ведь взята не сверху, а обнаружила самое себя изнутри, потребовала именно такого выражения. По чистоте жанра - это небывалая история. Любые попытки стилистического возрождения - они изначально обречены в силу иной соотнесенности человека с этим миром, кторый он пытается таким образом выразить. А здесь это было реальное соединение. То есть иначе это назвать нельзя, это и есть лубок, то есть то, что рождается очень открыто и чисто.

Борис: И удивительно, ведь Никита на самом деле очень изысканный человек, понимаешь... человек книжный, по-своему... в нем через его еврейскую кровь был пеедан такой талмудический темперамент и такой талмудический способ освоения жизни чеез книгу, через слово, через дегустацию... слова, речи... и все это в нем было в очень развитой степени. Но при этом он обращался к низовой культуре, во всех ее ипостасях, и так ее замечательно разрабатывал, и смело, и амбивалентно, что вот эта его карнавальная способность принимать универсум бытия и как бы снабжать очень смелыми манипуляциями... низ снабжать манипуляциями верха, а верх снабжать такой... ухватистостью низа... Поэтому он совершенно спокойно и замечательно пользовался... ну запрещенкой... во всех ее ипгостасях, скажем так. В частности, матом. Это был не порочащий душу или окружающий мир язык, а наоборот, славящий его. Понимаешь? вот именно это я и имел в виду, когда говорил, что он смерть превращал в жизнь. Это очень ясно видно на том, как он обращается с матом. Как он обращается со всеми этими фаллическими знаками и символами, с самим фаллосом. Ну... таково свойство!.. ведь он ленинградец. Таково свойство еще этого города: город обращает даже самое высокое, самое светлое и в этом смысле отстугнутое от... ну, как бы жизни мироздания... дух или душу - он обращает к себе, это свойство Ленинграда.

Конечно, он был очень смелый человек, Никита. Это видно было в том, как он играет, как он рисует, как он пишет. Сложно. У него мысль катила и развивала себя... его речь, его мысль, его жизнь... развивала себя очень витиевато, и сама эта витиеватость есть свойцство очень утонченного сознания. Витиеватость, прерывистость, отходы, комментарии к комментариям... Он был идеальный исполнитель постмодернистского... постмодернистских лексик... как бы ему дан был инструмент, и вот на этом инструменте он мог играть невероятные, виртуозные постмодернистские этюды, понимаешь? И в этом смысле он тоже как бы был призван выразить 80-е годы. Наполненные постмодернистским сознанием. Но в каком-то смысле он, видимо, предназначен был расстаться с ним, преодолеть его, потому что "Октавия" - это и было путешествие в сторону преодоления... вот... и вот там, где начинался универсум, там закончилась его жизнь. Вот так мне кажется. Понимаешь... И вот этот момент - он неразрешим... Вот эта граница - она оказывается... вот этот вот факт - он остается неразрешенным. Вот в моей собственной судьбе и в судьбе Театра Театра. И эта неразрешенность не может угомониться.

23 мая 1991
Борис Юхананов
Юрий Хариков
 
Памяти Игоря Красавина Записки журналистов Rambler's Top100 3W Kivi-X -  Создай свой сайт и заработай на нем!
Яндекс цитирования